Читаем без скачивания Здесь, под небом чужим - Дмитрий Долинин

Мы решили, что ей стоит уехать в Петроград, а я присоединюсь к ней, как только там освободится обещанная вакансия. Будет ли в Питере безопаснее? Неизвестно. Но там ее отец с мачехой, ее сводный брат. Семья. Правительство рядом. Как бы я не ворчал по его поводу, но все же, все же – в правительстве приличные образованные люди, думали мы, они не дадут свершиться никакому безобразию. Есть, правда, еще Совет рабочих и солдатских депутатов. Что он из себя представляет, насколько силен, мы не знали. Что, если в нем верховодит та же черная матросня? Но деваться некуда. Заграница не доступна – война.

Тут возник мой Иван Михайлов, он же – Иннокентий Колокольцев. Стал отпрашиваться в Питер, чтобы получить указания от тамошнего Совета, и я решил, что он сопроводит Машу до столицы. Так надежнее.

Маша собрала вещи. Пора было ехать на вокзал. Со слезами на глазах мы глядели друг на друга. Она подошла, положила голову мне на плечо, потерлась щекой.

– Не знаю, как мне жить без вас, – сказала она.

– И я не знаю, – ответил я.

Поезд, облепленный бегущей с фронта линялой и оборванной солдатней, был страшен. Винтовки, мешки, орущие рты, приблудные бабы. Солдаты везде: на крышах вагонов, на переходных мостках между вагонами, на буферах, в тесном проходе внутри вагона. Маша в форме сестры милосердия. С нами офицер с ампутированными голенями, одетый в солдатское. Кое-как протаскиваем его в зарезервированное купе. Слава Богу, купе это никто не успел захватить. Дверь купе захлопнули, заперли изнутри, я выбрался на перрон. За немытым вагонным стеклом Машино лицо, поднятая в последнем приветствии рука, ее жалкая улыбка, наверное, сквозь слезы. Подождал, пока поезд тронется, отпустил кучера и быстро пошел прочь. Почему-то пошел не в город, а в пустые поля вдоль железной дороги. Поднялся на пригорок. Открылось мутноватое, как самогон, огромное, волнистое, просвеченное солнцем воздушное пространство, в котором плавали намеки на городские дома и деревенские избы, наброски белых колоколен и темно-зеленых древесных крон, размытые прямоугольники крестьянских наделов. Россия. Дунул свежий ветер, донес вскрик дальнего паровоза, и только теперь я ясно ощутил и прочувствовал то, что было произнесено прежде: не знаю, как мне жить без тебя.

Документ № 301

(из письма, фотокопия)

Дима, дорогой my brother!

Тут все тревожно и зыбко. От тебя давно не было вестей. Как ты? Будь осторожен, избегай опасности, не горячись, не подставляйся под огонь неприятеля. Очень, очень правильно, что ты простил Кирилла и забираешь его к себе. Это письмо он тебе и передаст. После пребывания на фронте и ранения Кирилл сильно изменился, утих, самоуверенность и гордыня с него будто смылись. Представь себе, мы с Антошей его приняли, долго беседовали, он винился перед Антошей за ту глупую дуэль, и, кажется, они готовы подружиться. Антоша присоединился ко мне в Петербурге совсем недавно. Мы снимаем квартиру на Сергиевской.

Дом нашего бедного папа в Царском Селе недоступен, окружен солдатами, и папа оттуда не выпускают. Нам с Антошей удалось только раз к нему проникнуть, мы разговаривали не более часа, да и то в присутствии офицера. Ольгу Валериановну и Володю к нам не пустили. Антон осмотрел папа, нашел у него болезнь сердца и обострение ревматизма. Необходимо лечение, но папа взаперти. Я стала добиваться встречи с Керенским. Удалось. Известили, что он может меня принять поздно вечером, около одиннадцати. Поехала в Зимний. Встретил меня торопливый адъютант, повел наверх. Парадная лестница теперь без ковров, какая-то голая и нечистая. Лето стоит жаркое, даже здесь, где всегда было прохладно, душно и пахнет казармой. Туда и сюда снуют оборванные солдаты, пробегают озабоченные офицеры и странные люди в партикулярном платье с портфелями. Сидит на ступенях солдат, снял сапоги, перематывает портянки. Пришли мы в апартаменты Александра Третьего, в танцевальный зал. Тут тоже много народу, завидев меня, все смолкают. Адъютант вошел в императорский кабинет, я осталась ждать. Через минуту он вышел, пригласил меня войти и притворил за мной дверь. Керенский сидел за столом, уронив голову на руки. Я нерешительно остановилась, покашляла. Керенский медленно поднимал голову, будто просыпаясь. Так же медленно, словно с трудом, вставал, потом кивнул и указал мне на кресло перед столом. Я села.

– Извините, утомился, – сказал он.

Рассмотрела я его хорошо. Росту среднего, лицо широкое в скулах, к низу узкое. Лоб широкий и высокий. Подстрижен «ежиком». Полувоенный сюртук без погон. Концы пальцев правой руки спрятаны за борт сюртука на манер Наполеона. Вижу – на пальце посверкивает крупный перстень с большим серо-зеленоватым камнем. Сутулясь, Керенский прошелся вдоль стола туда и сюда, остановился в середине и приосанился.

– Удивительный перстень у вас, таинственный, – сказала я. – Наверное, старинный?

Керенский покрутил перстень на пальце.

– Две тысячи лет! Рассказывают, что все, кто им владел, кончали жизнь самоубийством, – он умолк и смотрел на меня в упор расширенными глазами, потом продолжил: – Перстень достался мне от одного французского пэра. Мне он понравился, я сказал об этом, француз и подарил. А ему подарил какой-то восточный набоб. Он называл имя, но я забыл. Тот набоб и рассказал французу о легенде. А пэр мне. Причем француз уверял меня, что набоб кончил жизнь самоубийством.

– А пэр? – спросила я.

– Пэр умер.

– Самоубийство?

– Ходили слухи, в газетах об этом писали, но доказательств я не видел…

– А как же вы? Зачем его носите?

Керенский усмехнулся, наверное, был доволен произведенным эффектом.

– Я не верю в приметы, я упрямый… Чем могу служить? – спросил, хотя прекрасно знал, что мне надобно.

– Александр Федорович, видите ли, по неизвестным причинам мой отец вместе с семьей арестованы, но он…

– Вы-то на свободе!

– Но мой батюшка сильно нездоров…

– Причина ареста вам известна.

– Нет, Александр Федорович, не известна.

– Не лукавьте. Ваша мачеха и ее сын неуважительно отзывались о Временном правительстве. А кто их наставил?! Не ваш ли батюшка?

Так и есть! Недели за три до того Володя написал издевательское стихотворение о Керенском. Помнишь, Дима, Володя ведь всегда писал замечательные стихи. Как-то раз я упрекнула его, что он их не доделывает, не обрабатывает как следует, и он тогда сказал: все мои нынешние стихи являются мне в законченном виде. Исправления только повредят, нарушат чистоту. Я должен писать. Вот исполнится мне двадцать один, писать перестану. Всё, что есть во мне, я должен выразить сейчас, потом будет поздно.

Ольга Валериановна имела глупость распространить Володину сатиру по всем знакомым. Говорят, что кто-то подложил копию на стол Керенскому.

– Мой батюшка любит Россию, и никогда, никогда… – попыталась я оправдаться.

– Романовы любят Россию?! Ну-ну! – прервал меня Керенский и, наконец, уселся. – О вас не говорю, все ж – сестра милосердия… Кроме того, есть и другие причины ареста, которые я вам сообщить не могу. Да и вообще, ваши родственники не на каторге, не в крепости, а в собственном доме… Ничего страшного.

Смотрел исподлобья, склонив подбородок к груди, отчего рот его казался совсем маленьким, а глаза большими.

– Прошу вас! Мой муж врач, он мог бы приезжать к отцу и его пользовать. Но не пускают.

– Доктор Лобачев, если я не ошибаюсь? – спросил Керенский. – Известный врач.

Я удивленно на него глянула. Он заметил, усмехнулся.

– Не удивляйтесь, я многое знаю. Такая уж должность, – потом стал серьезен. – Но все не просто… Очень не просто! Революционный народ! Что скажет, если я прикажу освободить кого-то из Романовых?! – Керенский встал, заходил, жестикулируя левой рукой, а голос его постепенно делался громче и тоньше. – Меня не поймут! И так сколько грязи! Ваш братец сводный! Туда же! Вокруг столько подлости! Столько предательства! Революция в опасности! Россия в опасности! Только война! Война! Война до победы! Революция и война вместе! Вы можете себе представить?! Такое соединение! Это безумие!

Приоткрылась дверь, заглянул адъютант и стал делать руками какие-то странные беспокойные жесты. Керенский стремительно к нему подлетел, подставил ухо, не упуская меня из виду. Адъютант что-то возбужденно шептал, продолжая взмахивать рукой.

– Бориса Викторовича – ко мне, – приказал Керенский громко, чтобы я тоже услыхала, – через пять минут!

Ты, Дима, возможно и не знаешь, Б. В. – это Савинков, революционный убийца.

– Но, Александр Федорович, это невозможно, его нет во дворце, – возразил адъютант.

– Пошлите мотор, пусть его доставят! И Лавра Георгиевича! Немедленно! Он здесь?

– Здесь.

– Через пять минут жду! – адъютанту. Потом издали мне: – Извините. Неотложные дела. Всего наилучшего!

– Ради Бога, Александр Федорович, – я взмолилась, идя к выходу, тем самым ему навстречу. – Отдайте прямо сейчас приказ! От вас все зависит! Вы завтра уезжаете! К кому же мне обратиться!