Снизу нам машут офицеры Восстания в черной униформе. Мы летим низко, и я замечаю людей, мародерствующих и прорывающихся через слабые места в заборе. Стены вот-вот рухнут. Даже находясь сверху, я чувствую панику.
— Ситуация слишком плоха, нельзя совершать посадку, — объявляет наш командир. — Будем скидывать груз в воздух.
Должен признаться, были времена, когда я мечтал, чтобы с населением Ории случилось что-нибудь плохое. Как в тот раз, когда меня забрали офицеры Общества, и никто, кроме Кассии, не последовал за мной. Или когда люди смеялись во время показов в кинотеатре, потому что они не понимали, что такое смерть. Я никогда не хотел увидеть, как они умирают, но мне бы хотелось, чтобы они узнали, каково это бояться. Я хотел, чтобы они знали, что их беззаботная жизнь имела свою цену. Но это зрелище ужасно. За последние несколько недель Восстание утратило свою власть над народом и над чумой.
Они не говорят о том, что случилось, но что-то идет не так. Даже архивисты и торговцы куда-то исчезли. У меня даже нет возможности отправить сообщение Кассии.
В один прекрасный день мне, наконец, придется полететь в Центр.
— Самый безопасный район сосредоточен перед Сити-Холлом, — говорит командир. — Будем сбрасывать груз туда.
— Весь груз? — уточняю я. — А как насчет городков?
— Все перед Сити-Холлом, — повторяет он. — Это самый безопасный путь.
Я не согласен. Нам нужно распределить поставки, или произойдет кровавая бойня. Люди уже пытаются прорваться через заграждения. Когда они заметят наши действия, им ещё сильнее захочется попасть внутрь, и я не знаю, как скоро Восстание начнет применять насилие в этой ситуации. Направят ли они сюда истребители, как пришлось поступить в случае с Акадией?
Мы с Инди замыкаем цепочку кораблей, поэтому нарезаем круги, пока остальные сбрасывают груз. Мы вылетели за пределы города, и сейчас пролетаем над городками. Я замечаю людей, которые выходят из своих домов, чтобы посмотреть на наш полет. Они подчинились приказу Восстания остаться здесь, ждать и не приближаться к заграждениям.
Это означает, что они, скорее всего, будут голодать, в то время как остальные будут драться за припасы, которые мы привезли.
Я чувствую ярость, неожиданный прилив сожаления и сочувствие по отношению к жителям городков. Они стараются выполнять приказы и делают все как надо. Разве их вина, что начались беспорядки?
Нет.
Да.
— Подготовиться к выгрузке, — приказывает командир. Мы никогда не делали этого раньше — без приземления, — но мы прошли обучение.
В корпусе корабля есть люк, через который нам предстоит выкинуть груз.
— Калеб, — говорю я, переключаясь на динамик, идущий в трюм. — Ты готов?
Ответа нет.
— Калеб?
— Я готов, — говорит он, но голос звучит еле слышно.
На этот раз я старший пилот, так что я несу ответственность. — Сходи, посмотри, что с ним, — приказываю Инди. Она кивает и идет в трюм, идеально держа равновесие даже в качающемся корабле. Я слышу, как она открывает люк в трюм и спускается по лестнице.
— Есть проблемы? — спрашивает командир.
— Я так не думаю, — отвечаю ему.
— Калеб выглядит плохо, — чуть позже говорит Инди, появляясь из трюма. — Кажется, он болен.
— Я в порядке, — откликается Калеб, но в его голосе еще есть намек на напряжение. — Думаю, у меня аллергия на что-то.
— Не сбрасывайте груз, — приказывает командир. — Немедленно возвращайтесь на базу.
Инди смотрит на меня, поднимая брови. Он серьёзно?
— Повторяю, не сбрасывайте груз. Немедленно возвращайтесь на базу в Камас.
Я оглядываюсь на Инди, она пожимает плечами. Тогда я разворачиваю корабль, и мы пролетаем над головами людей. Я летел низко, готовый выбросить груз, и теперь вижу их лица, следящие за нами. Они выглядят как птенцы, ожидающие пищи.
***
— Иди сюда, — говорю я Инди, приказывая ей принять управление кораблем, а сам спускаюсь, чтобы проверить Калеба.
Он уже не пристёгнут. Он стоит в задней части трюма, руки прижаты к борту корабля, голова опущена вниз, каждая мышца напряжена от муки. Когда он смотрит на меня, я вижу страх в его глазах.
— Калеб, — зову я. — Что происходит?
— Ничего, — отвечает он. — Все прекрасно. Возвращайся наверх.
— Ты болен, — говорю я. Но чем? Мы же не можем заразиться чумой.
Если только что-то пошло не так.
— Калеб, ну что с тобой?
Он качает головой. Он не скажет мне. Корабль немного покачивается, и он спотыкается. — Ты знаешь, что происходит, — настаиваю я. — Но не говоришь. Так как же я могу тебе помочь?
— Ты ничего не сможешь сделать, — отвечает Калеб. — Если я заболел, тебя в любом случае не должно быть здесь.
Он прав. Я поворачиваюсь, чтобы уйти. Когда я сажусь, Инди поднимает брови. — Заблокируй трюм, — приказываю я. — И не спускайся вниз.
***
Мы почти подлетаем к Камасу, как Калеб снова заговаривает. Мы летим над длинными полями Таны, и я, конечно, думаю о Кассии и ее семье, когда через динамик звучит голос Калеба.
— Я передумал, — говорит Калеб. — Кое-что ты можешь сделать. Нужно написать для меня одно послание.
— У меня нет никакой бумаги, — отвечаю я. — И я управляю кораблем.
— Тебе не надо писать прямо сейчас. Позже.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но сначала ты расскажешь мне, что происходит.
Командир хранит молчание. Слышит ли он?
— Я не знаю, — отвечает Калеб.
— Тогда я не смогу написать.
Молчание.
— Скажи мне вот что, — предлагаю я. — Что было в тех кейсах, которые ты принес обратно, в то время как мы выгружали лекарство?
— Пробирки, — тут же отвечает Калеб, удивляя меня. — Мы вывозили пробирки.
— Какие пробирки? — спрашиваю я, но уже знаю ответ. Они примерно такого же размера, как и лекарство, и превосходно заполняют кейс. Мне давно следовало понять это.
— Пробирки с сохранёнными в них образцами ткани, — объясняет Калеб.
Я прав. Но все еще не понимаю причин этого. — Но зачем?
— Восстание захватило те хранилища, где Общество хранило пробирки, — говорит он, — но некоторые члены Восстания пожелали, чтобы образцы тканей их родных находились под их личным контролем. Лоцман согласился оказать им такую услугу.
— Это же несправедливо, — возмущаюсь я. — Если Восстание действительно для всех, они должны раздать образцы всем.
— Пилот Маркхем, — вмешивается командир, — вы излагаете недостойные мысли о вашем командовании, что приравнивается к неповиновению. Я приказываю вам прекратить подобный разговор.
Калеб молчит.
