Читаем без скачивания Царь Иисус - Роберт Грейвз

— Этот мальчишка бесстыдными вопросами убил своего учителя! Но, говорят, тот все же сумел ему как следует ответить перед смертью. Говорят, он предсказал, что его распнут на позорном кресте.

Глава тринадцатая ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЕГИПТА

Иисус приглянулся одному из покупателей Иосифа, отошедшему от дел учителю из Александрии, и он предложил заниматься с ним. Симон был многознающим одиноким стариком, и, хотя у него не было сил учить многих мальчиков, он обещал как следует заниматься с одним, тем более подающим большие надежды. Жил он в нескольких милях от Леонтополя, в красивой деревне Матрухе, известной своими фигами.

Иосиф обрадовался и тоже решил перебраться в Матруху, где имелась маленькая синагога, а узнав, что жена Симона умерла, пригласил его жить с ним в одном доме. Так все и устроилось. Каждое утро от зари и до десяти часов утра Иисус учился, а остальное время, до самого вечера, проводил с Иосифом в мастерской. От Симона Иисус в три года узнал больше, чем другие дети узнают за десять лет в обычной школе, потому что в многолюдных классах глупые всегда задерживают умных, и учитель не может быть добрым, чтобы жестокосердный не воспользовался его добротой. Более того, родители обязательно упрекнут учителя в необъективности, если он не будет относиться ко всем детям с одинаковым вниманием и одинаковой суровостью. Зато и классе, состоящем всего из одного пытливого ученика, учитель волен учить, — как считает нужным.

Метод Симона был прост. Он не говорил: «Значение этого текста в том-то и том-то». Он говорил: «Саддукеи считают, что в этом тексте то-то и то-то, фарисеи из школы равви Шаммая считают иначе, а ученики равви Гиллеля не согласны ни с теми, ни с другими. Ессеи же думают вот так…»

Иосиф старел, слабел, поэтому Иисусу постепенно пришлось взять на себя большую часть работы, но, работая, он всегда держал рядом Святое Писание, чтобы получше в нем разобраться или выучить какой-нибудь текст. Работал он на славу, поэтому Иосифу оставалось только самое замысловатое, чего не сделает ни один мастер, проработавший меньше десяти лет.

Для Марии это были счастливые годы. Она радовалась своему уютному домику и готова была, если бы это было возможно, прожить в нем до конца своих дней вместе с Иосифом, Иисусом и Симоном. Временами, правда, она чувствовала себя виноватой, в том, что заставила Иосифа бежать в Египет, однако она постоянно твердила себе, что все как-нибудь устроится и он еще повидает сыновей, хотя сам он не особенно скучал по родным и уверял ее, что годы, прожитые с нею и Иисусом, самые счастливые в его жизни. С Иисусом все было по-другому. Она знала, что он должен подчиниться своей царской доле. И он тоже готовил себя к ней. В один прекрасный день Мария вернется с ним в Иерусалим, который был для нее центром земли. Пока Иисус побывал в нем только один раз, когда еще совсем младенцем она принесла его в Храм, чтобы сделать обычное приношение за благополучные роды. И тогда же она показала его Анне, дочери Фануиловой.

Как-то днем Симон сказал ей так, чтоб Иисус не мог его услышать:

— Твой сын — хороший мальчик, очень хороший мальчик. Он скромен, благочестив, храбр, удивительно трудолюбив и образован. И все же у него есть один недостаток.

Мария удивилась.

— О чем ты говоришь, Симон?

Сама она не находила в нем ничего дурного.

— Он необыкновенно щедр сердцем и всегда идет туда, где больше всего страдает его душа.

— Разве это плохо?

— Ты знаешь, куда он идет, когда заканчивает работу?

— Он что-то скрывает от отца с матерью? — воскликнула пораженная Мария.

— Каждый вечер он идет в то место, которое называют «Позором Израиля», или «Обиталищем потерянных душ».

— Не верю!

Мария слышала об этом месте на самом краю пустыни, где в нескольких лачугах жили евреи, изгнанные из общины Леонтополя и ближайших деревень: воры, попрошайки, сумасшедшие, отработавшие свое проститутки, потерявшие стыд мужчины и женщины, большинство из которых болело постыдными болезнями, пожиратели ворон, крыс, ящериц, — люди, одно существование которых оскорбляло душу. Когда евреи падают в грязь, они умудряются пасть ниже других, вероятно потому, что падают с большей высоты.

— Это правда. Вчера вечером я отправился следом за ним.

— Ох, Симон, скажи, что ему надо в этом ужасном месте?

— Он ходит туда уговаривать падших, будто они еще могут познать милость Божию. В одной руке у него Святое Писание, в другой — палка. Он проповедует им с песчаной горки, а они слушают его, хотя один Бог знает, что они слышат. Вчера вечером, когда я пошел за ним, мне тоже захотелось послушать, и я спрятался за разрушенной стеной. Оборванные и зловонные, они сидели перед ним полукругом, а он читал им из Книги Иова. Это был совсем не тот Иисус, которого я хорошо знаю. Несмотря на все свое великодушие, он не утешал их, он обвинял их словами Елиуя Вузитянина о зачерствевших сердцем и приказывал им, пока еще не поздно, со слезами обратиться к Создателю. Они смотрели на него исподлобья, и глаза у них горели яростью и страхом. Они то выкрикивали угрозы и оскорбления, то плакали и молили о пощаде, но не расходились, удерживаемые странной силой, природа которой мне непонятна. Пока я так наблюдал, один сумасшедший подбежал к нему, но он отшвырнул его палкой и ударил по голове, отчего тот ужасно завопил и, спотыкаясь, поплелся прочь. Заплакал мальчик. Но Иисус не перестал проповедовать. Потом я потихоньку ушел оттуда.

— Я боюсь за него. Я знаю, что у меня нет причин бояться, но все равно мне страшно.

— Что сказать тебе? Он слишком юн, чтобы взваливать себе на плечи такую тяжесть.

— Ты ему сказал, что «Обиталище потерянных душ» не место для него?

— Да. Но он спросил меня: «А как Иов с проказой и проклятиями? Разве не прав был Елиуй Вузитянин, когда он спорил с Иовом?» Я ему ответил: «Елиуй был зрелым мужчиной, а ты ребенок. Ты еще не достиг возраста, когда позволено читать молитвы в отсутствии отца, а ты взялся проповедовать волкам и гиенам». Он сказал: «Если я согрешил по самонадеянности, Бог простит меня, но если ты не запретишь мне, я буду делать мое дело, потому что ни один другой еврей в Леонтопо-ле не желает этим заниматься». Конечно же, я не мог ему запретить опять идти туда, потому что услышал в его словах заслуженный упрек. Пусть Господь простит меня, но проповедовать отверженным Израиля — задача, на которую у меня не хватает духу.

Когда Иисусу уже исполнилось двенадцать лет, Иосиф проснулся как-то утром и сказал:

— Однажды в Еммаусе, еще до того как мы отправились в Вифлеем, мне приснилось, будто я читаю в Книге Бытия: «Встань и иди в землю Египетскую!» Остальная часть стиха была закрыта пальцем священника, который держал свиток. Сегодня во сне я прочитал тот же стих, но священник отодвинул палец и закрыл первую часть стиха, поэтому я прочитал вторую его часть: «Потому что те, кто искал твоей жизни, умерли». Скоро мы что-нибудь узнаем.

Прошло несколько дней, и они узнали о свержении Архелая (сны не всегда точны в деталях) и о превращении Иудеи и Самарии в Римскую провинцию. Разделив царство отца, Архелай поступил неразумно. Ему надо было взять себе ту часть, которую он отдал брату Филиппу, потому что в Верхнем Заиорданье у Филиппа не было политических проблем, сравнимых с иерусалимскими, куда три раза в год приходили паломники: гордые дикие едомитяне, легко возбудимые жители Нижнего Заиорданья, галилеяне со спрятанными в рукавах ножами. Все они подогревали в себе недовольство, которое раньше или позже переливалось через край подобно тому, как суп убегает из горшка. На землях же Филиппа было гораздо больше сирийцев и греков, чем евреев, и он даже мог позволить себе роскошь чеканить собственный портрет на монетах.

Для Архелая все пошло плохо с самого начала: беспорядки на Пасху, отравление матери-самарянки и, наконец, восстание. Пока он искал благорасположения римских сенаторов, чиновников и служанок Ливии и подобострастно угодничал перед самой Ливией, вспыхнул мятеж, непосредственной причиной которого стало возвращение членов Высшего суда, известивших народ о том, что Август ответил им отказом. Предвидя беспорядки, Вар двинул из Антиохии в Иудею регулярные части, но, к несчастью, командующему вздумалось попугать население жестокими мерами и за несколько недель грабежом общественных зданий собрать несметные богатства, что, собственно говоря, в других провинциях было в порядке вещей. В день Пятидесятницы, то есть через пятьдесят дней после Пасхи, римский гарнизон в Иерусалиме был неожиданно атакован тремя многочисленными группами людей, в основном паломников, которые загнали его в примыкавшую к дворцу Ирода башню Пцаэля. Жители Иерусалима почти не принимали участия в бунте, имея гораздо больше оснований, чем паломники, опасаться возмездия, однако римляне не делали различий между теми и другими и убили много невинных людей во время своих вылазок из башни. Они ограбили сокровищницу на фантастическую сумму в тысячу талантов или более того, и от этого грабежа Иеговы бунтовщики совсем обезумели. Красивые позолоченные аркады над внешними дворами башни были сожжены дотла, и в пламени погибло множество евреев.