Читаем без скачивания Тело в плюще - Кэтрин Пейдж

Ни в спальне, ни в ванной ничего подозрительного не обнаружилось. Все было на месте. Следы борьбы отсутствовали. В камине только зола. Должно быть Гвен разводила огонь. Фейт вышла из комнаты, заперла дверь и остановилась, думая о решительной, энергичной, удачливой женщине, лежавшей там, на кровати. Безжизненной и холодной, как зола в камине.

Оставалось только одно. Она спустилась вниз, ударила в гонг и била в него до тех пор, пока в комнате не собрались все шесть женщин.

Глава 9

Четвертый год

Поначалу смерть означала интуитивное, физическое желание — обнять, поцеловать или просто побыть в одной комнате, подышать одним воздухом. Со временем Крис осознала, что невозможность этого, тоска по этому еще не самое худшее, а самое худшее — невозможность поделиться сокровенным, поговорить с бабушкой, рассказать ей все. Постепенно печаль отлилась в короткую фразу: «Она никогда этого не узнает».

В то лето на ферму приезжали все, дяди и тети, кузены и кузины, родственники, родители. Все было, как в добрые старые дни, за исключением причины, привлекшей их в деревенский дом. Причина эта лежала на кровати, большой, на четырех прочных ножках-столбиках, той самой, на которой она родилась и на которой теперь умирала. Они обещали ей — никаких экстраординарных мер. Впрочем, нужды в них и не возникало. Со стороны казалось, что она и не страдает совсем, хотя к ней каждый день приходила медсестра, и Крис видела, как ее мама или кто-то из женщин добавляют в бабушкин сок некую прозрачную жидкость, должно быть морфин.

Иногда Крис выходила в сад, но только тогда, когда не сидела у бабушкиной постели, держа ее за руку, разговаривая обо всем, что приходило в голову, отчаянно хватаясь за последнюю возможность получить ответ на тот или иной вопрос, заполнить пробел в воспоминаниях — «Расскажи еще раз, как ты встретилась с дедушкой», — но никогда не задерживаясь надолго, чтобы не утомить бабушку, хотя было ясно, что она уже устала, и что именно это убивает ее. Как никогда раньше, Крис отдавала всю свою энергию саду, принося в комнату больной и остальные комнаты пахучие букеты и свежие фрукты и овощи, которые как своего рода причастие съедались теми, кто приходил проститься с ней. Об этом не говорилось, но все знали — большинство из них на ферме в последний раз. Они ели выращенные и собранные Крис фасоль, помидоры, кукурузу, плоды небольшого участка земли, становившиеся их плотью. Когда поспела малина, ее оказалось столько, что многие из приходивших готовили джем и уносили с собой баночки — на память. У некоторых они так и остались неоткрытыми. Малину бабушку любила больше всего. Крис истолкла свежие, еще теплые от солнца ягоды, и бабушка с удовольствием, улыбаясь, ела их, охотно открывая рот перед очередной ложечкой. Ничего другого она уже не принимала. Следующие полтора дня старушка пролежала с закрытыми глазами, потом повернула голову на подушке, схватила дочь за руку и перестала дышать. Все произошло настолько заурядно, буднично — ни предсмертных хрипов, ничего такого, к чему они готовились, — что тетя Крис не сразу поняла, что ее мать умерла. Крис вошла в комнату и, подойдя к постели, погладила мягкую щеку. Находились там и другие, но впоследствии она никак не могла вспомнить, что это были за люди. Она опустилась на колени и прочитала короткую молитву, поблагодарив Бога и попросив Его позаботиться о бабушке. Хотя, непочтительно подумала Крис, скорее, будет наоборот. Уже потом, восстанавливая в памяти тот день, она изображала бабушку перед Господом с протянутой ложечкой желе из шиповника: «Надо принять, помогает от простуды». Крис поднялась, как слепая пересекла комнату и вышла в сад, где упала на траву и еще долго лежала, роняя слезы на мягкую землю.

Да, ей недоставало добрых, теплых бабушкиных объятий, прогулок рука об руку по полям, бабушкиного запаха — мыльного, свежего запаха «Понда», пользоваться которым она заставляла родственников вместо всех этих «дурацких магазинных лосьонов». Но больше всего Крис недоставало бабушки для разговоров. Именно бабушка опустила ее на землю, помогла понять смысл жизни. После похорон стало ясно, что ту же роль она играла и для своего мужа. Отстраненность дедушки, его уход в себя, даже рассеянность — кухонная рукавица в холодильнике, пижама под комбинезоном — объяснялись свалившимся горем, ощущением утраты. Все оказалось не так. Отведя дедушку на прием к доктору — после похорон он простудился, и простуда уже угрожала бронхитом, — мать Крис вернулась на ферму в слезах. У ее отца обнаружили болезнь Альцгеймера, и теперь ему надлежало найти другое место. Оставаться на ферме он просто не мог. «Откуда нам было знать? — расплакалась мать перед Крис. — Мы же не спрашивали его, кто президент Соединенных Штатов и какой сейчас год». Дедушка был вежлив, доброжелателен и на все вопросы отвечал неправильно.

Все случилось так быстро — смерть бабушки, болезнь дедушки, продажа фермы сыну соседей, только что обзаведшемуся семьей, — что Крис испугалась. Испугалась того, что жизнь способна на такие перемены. Она вернулась в Пелэм с ощущением полной потери ориентиров. Ферма всегда была для нее домом и даже чем-то большим. А потом жизнь снова переменилась, и именно этим хотелось поделиться с бабушкой, единственным человеком, способным понять, какое с ней случилось чудо. Крис влюбилась, и, что самое поразительное, ее чувство было взаимным. Никогда она не говорила этих слов мужчине и никогда их не слышала: «Я тебя люблю». Счастье окрылило ее, она не ходила, а бегала, улыбалась без причины, не хотела спать и ложилась только помечтать. Да, она ходила на свидания и раньше, но никогда не воспринимала их всерьез. В лучшем случае было весело, но часто — мерзко: «А чего ты ожидала? Я же сводил тебя на обед и в кино, разве нет?» Она знала, чего хотела: чтобы кто-то, заботливый и нежный, был рядом и терпеливо ждал, пока хрупкий росток вытянется, раскроется и расцветет. И она нашла его. Нашла — подумать только! — в Пелэме. Старая китайская пословица, та, которую бабушка выписала для нее когда-то на листок и вставила в рамочку — «Сад нельзя взрастить за день или за неделю. Его нужно распланировать, его нужно ждать и поднимать любовью», — воплотилась в жизнь.

Обязательный зачет по математике она оттянула до четвертого курса, до последнего надеясь, что его отменят. Беря в пример сестер и братьев из других кампусов, студенты Пелэма тоже требовали перемен: учета их мнения в выборе обязательных предметов и полного обновления структуры и содержания курсов. Администрация, однако, уперлась, отвечая неизменным: «Мы лучше знаем, что для вас лучше». Долго удерживать эту позицию не получилось — на следующий год в колледже появился новый президент, новая метла, но для Крис перемена случилась слишком поздно. Кипя от гнева и чувства несправедливости и немножко труся — а вдруг провалюсь? — она отправилась на первое занятие. Математика всегда давалась ей с трудом, и только высокий балл по другим предметам позволил поступить в Пелэм. В школе ей помогала мать: «Здесь же все построено на логике, дорогая. Ты сама это усложняешь». Ничего не помогало. Любое уравнение или проблема эквивалентности представали перед Крис в виде загадки, изложенной древним языком клинописи.

Одноклассниками оказались почти исключительно первокурсницы, методичные девушки, планово вычеркивающие из списка обязательные предметы. Крис же занималась тем, что было интересно, полагая, что именно за этим она и поступила в колледж, и не беспокоясь о будущем. В некотором смысле это была хорошая стратегия. Ей нравилось учиться, и она шла легко, тогда как ее подругам каждый шаг давался тяжелым трудом. Она понимала, почему многие с удовольствием вспоминают студенческие годы — столько нового, интересного и полезного. Так чудесно быть губкой, впитывать и поглощать. Но только не вытирать грязные, жирные раковины, самой отвратительной из которых была математика. Профессор улыбнулся ей и попросил пересесть ближе. «У меня не настолько громкий голос», — извинился он. Крис, оказавшись в незнакомом окружении, заняла место сзади. «Извините», — сказала она и перешла вперед. Голос у него и впрямь был негромкий, но низкий, с легким, южным, как ей показалось, акцентом. Наверное, решила она, там, где он учился, проходить речевые тесты не требовалось. Ей нравился его голос. Если бы только предмет был другой. Но вскоре Крис переменила мнение. Ее неспособность понять смысл даже простейшей теории проявилась с такой очевидностью, что он попросил прийти на консультацию, чтобы они постарались прояснить кое-что вместе. Она не оскорбилась, не сгорела от стыда, а почувствовала себя особенной, не такой, как все. Он позаботится о ней. Не даст ей провалиться. Защитит и обережет.

Роберт Александр Лафлер действительно был с Юга, если только Новый Орлеан, место уникальное само по себе, можно считать частью Юга. В Пелэме он уже третий год работал старшим преподавателем. «И почему я так долго тянула с математикой!» — воскликнула, узнав об этом Крис. Они жили в одном кампусе, проходили мимо друг друга по пути в библиотеку, а она его не замечала. Ему было тридцать, он закончил Гарвард: «Отец женился на янки, и мы могли вернуться в Новый Орлеан, но только после окончания колледжа на Севере». Север понравился так, что возвращение все время оттягивалось, пока Сэнди — так его называли друзья и родные — не принял решения остаться здесь навсегда.