В частности, нам следует с большим подозрением относиться к средневековой идее, что «святые» действуют подобно нашим покровителям при дворе, то есть что мы сами боимся лично обратиться к Царю, но зато знаем кого–то из «наших», с кем мы можем смелее говорить и кто способен замолвить за нас словечко. На мой взгляд, эта практика ставит под вопрос, если косвенно не отрицает, нашу свободу доступа к Богу через Иисуса Христа и Духа, о которой снова и снова говорится в Новом Завете. Там об этом сказано совершенно четко: благодаря Христу и Духу каждый христианин может в любой момент обратиться к Отцу лично. Если сам Царь готов принять тебя в тронном зале и выслушать все, что тебя беспокоит, будь то пустяк или серьезные обстоятельства, зачем стоять у ворот дворца и просить кого–то еще, каким бы тот ни был именитым, обратиться к Царю с твоей просьбой? Сомневаться в этом, хотя бы косвенно, означает ставить под вопрос важнейшее благословение и привилегию, возвещенную в Евангелии.
Молитва святым может оказаться — я не говорю, что так происходит всегда, но что так может быть, — шагом к двоеверию с элементом язычества, чего справедливо опасались деятели Реформации. Поздняя античность во времена Римской империи не могла избавиться от запутанной, с многоразличными уровнями, структуры из богов и покровителей, полубогов и героев, которых накопила культура за предшествовавшее тысячелетие. Во II веке церковь стала, совершенно справедливо, почитать мучеников как особых свидетелей победы Христа над смертью. Когда христианство стало признанной религией и гонения прекратились, легко совершился переход к почитанию других людей, которые не погибли мученической смертью, но чем–то выделялись среди христиан. Поэтому весь процесс построения не только иерархии таких людей, но и разработанной системы их «назначения» (процесс канонизации и тому подобное) представляются мне значительным отклонением от верного пути.
Итак, вместо средневекового деления церкви на торжествующую, ожидающую и воинствующую, — я верю только в две первые. Церковь на небесах (в раю) и воинствующая, и ожидающая. Не думаю, что все читатели согласятся с таким выводом, но призываю их, по крайней мере, заглянуть в Писание и исследовать эти вопросы самостоятельно. А в частности, я прошу те церкви, которые, подобно моей, возродили празднование Дня поминовения усопших, во многом по пасторским соображениям, задуматься о том, какого рода богословие они этим передают, хотя бы косвенно. Подходящее время для поминовения усопших христиан — это, с одной стороны, Пасха, а с другой — День всех святых. Это выражало бы верно нашу христианскую надежду. Добавление других дней поминовения только отвлекает внимание от этих великих праздников. В данном случае (такой принцип верен и во многих других областях богословия и литургической жизни) чем их больше — тем меньше в них смысла.
Эти соображения важны для некоторых церквей, но, конечно, не для всех. Однако в любой церкви встают вопросы, что происходит с человеком сразу после смерти и что — в последний момент. Без размышления об этих вопросах, которые порой обретали остроту и вызывали споры, мы не можем вести полноценное обсуждение и не застрахованы от повторения ошибок прошлого. Самое важное при этом — помнить о главной надежде на последнее воскресение в рамках нового творения. Это позволит нам найти верный ключ к любой проблеме «жизни после смерти».
4. За рамками надежды и жалости
В течение последних десяти лет при обсуждении этих тем кто–то всегда задавал один и тот же вопрос: «А как же быть с адом?» Вопрос достоин отдельной книги, и я нахожусь между нежеланием писать такую книгу и необходимостью хоть что–то сказать об этом.
Отчасти разрешение данного вопроса, как и многих других, рассмотренных нами, затрудняет то обстоятельство, что слово «ад» пробуждает в нас скорее образ из Средних веков, чем из книг первых христиан. Одни с детства представляли себе Бога седобородым дедушкой, сидящим на облаке, а когда они выросли и отвергли этот образ, стали думать, что «оставили веру в Бога»; подобным образом, для многих ад — это подземелье, полное червей и огня, или камера пыток посреди Божьего дворца небесных наслаждений. Отказавшись от этих образов, они решили, что уже не верят в ад. Первые пришли к выводу, что, поскольку не могут верить в детский образ Бога, должны стать атеистами. Вторые — что, поскольку не могут верить в сказки про ад, должны стать универсалистами.
Есть, конечно, более достойные причины стать атеистом или универсалистом. Многие люди, занявшие одну из этих позиций, прошли куда более сложный путь, чем тот, что я описал. Тем не менее можно сказать, что вторые отвергли не глубокую доктрину первых христиан о последнем суде, но ту или иную карикатуру на нее.
Чаще всего, когда мы встречаем в Новом Завете слово «ад», в оригинале стоит Gehenna. Геенна была не просто идеей, но конкретным местом — огромной свалкой мусора возле юго–западного угла старого Иерусалима. Сейчас — это долина под названием Ge Hinnom. Когда несколько лет назад я был в Иерусалиме, меня пригласили в роскошный ресторан в западной части этой знаменитой долины. Здесь мы наблюдали впечатляющий фейерверк — без сомнения, его устроители намеренно обыгрывали историю — на том самом месте, о котором упоминал Иисус, говоря о геенне огненной. Но затем с Его словами о «геенне» произошло примерно то же, что и с Его словами о «небесах»: христиане забыли первоначальный смысл слов и, когда читали эти тексты, представляли себе совершенно иные образы, порой довольно омерзительные, взятые не из слов Иисуса или Нового Завета, но из других источников, в том числе из античного и средневекового фольклора.
Важно понять, что, когда Иисус напоминал своим слушателям о геенне, Он не говорил им: если не покаетесь в этой жизни, в грядущей жизни будете гореть в огне. Все наоборот (это же касается царства Бога): это произойдет на земле, а не где–то еще. Он бросал современникам решительный вызов, причем вызов «политического» (как сказали бы сегодня) характера. Если они не откажутся от безнадежной бунтарской мечты установить Божье царство своими средствами — вероятнее всего, с помощью вооруженного восстания против Рима, — тогда римляне совершат то, что всегда делают большие, алчные и безжалостные империи с маленькими странами (и нередко именно на Ближнем Востоке), когда пользуются их ресурсами или стараются там удержаться по стратегическим соображениям. Рим превратит весь Иерусалим в отвратительную вонючую помойку, так вся столица иудеев станет большой «геенной». Когда Иисус говорит: «Если вы не покаетесь, все так же погибнете», — он имеет в виду прежде всего такой сценарий развития событий.[199]
И потому только не без трудностей мы можем увидеть в многочисленных евангельских речениях об этой непосредственной угрозе то, что может произойти после смерти. Есть две притчи, которые говорят об этом непосредственно, однако нам следует помнить, что это притчи, а не в буквальном смысле описания загробной жизни. В них используются древние иудейские образы, такие как «лоно Авраамово», не для рассказа о загробном мире, но чтобы призвать слушателя к справедливости и милосердию здесь и сейчас.[200] Это не значит, что Иисус обязательно думает как–то иначе о загробной жизни. Но это значит, что «буквальное» понимание сцены с Авраамом, Богачом и Лазарем столь же неразумно, как и попытка узнать имя Блудного сына. Иными словами, Иисус здесь почти ничего не говорит о будущей жизни. Прежде всего Он желал возвестить царство Бога, которое приходит «на землю, как и на небеса». Как мы видели, Он не сказал ничего нового о воскресении, за исключением загадочных намеков на то, что оно произойдет, притом очень скоро, с одним человеком прежде всех прочих; во всех остальных случаях Он только выражал свое согласие с общепринятыми представлениями иудеев. Подобным образом, у Него не было намерения сказать нечто новое о суде после смерти, за исключением загадочных намеков на то, что этот суд предвосхитят конкретные и грозные события в течение жизни одного поколения в этой пространственно–временной истории.
Таким образом, в словах Иисуса мы не найдем нового ответа на вопрос, есть ли люди, которые навсегда отвергли Бога, и это стало для них окончательным приговором. Все указывает на то, что Иисус не оспаривал общепринятые представления иудеев I века: такие люди должны быть, и они будут удивлены (что касается как овец, так и козлов), услышав как сам приговор, так и его основания.[201] И с этим согласны другие авторы из первых христиан. Ад, или последний суд, не является важнейшей темой посланий (однако когда об этом говорят, видно, что это серьезная тема, как, например, в Послании к Римлянам 2:1–16), об этом молчат Деяния, об этом говорят яркие образы в конце Книги Откровения — они чрезвычайно важны, но во всем Писании мало подобных мест по трудности интерпретации, так что на их основании невозможно сделать однозначные выводы. Все это должно послужить нам противоядием против двух форм догматизма при обсуждении этих вопросов: когда одни с уверенностью говорят о том, кто «попадет в ад», а кто нет, в то время как другие, универсталисты, с полной уверенностью утверждают, что ада нет, а если он и есть, то в итоге обязательно опустеет.
