Старец остановился напротив Павла Петровича.
— Стоит ли в таком случае нам торопиться с превентивными мерами? Мы могли бы вступить с графом в переписку для выяснения всех обстоятельств и его мотивов. И уже после принимать решения о способе действий.
Павел Петрович стоял, демонстрируя превосходную военную выучку. Он начал было отвечать, когда в дверь постучали.
Следом за громкими тревожными звуками в залу ворвался запыхавшийся лакей подшалевшего вида.
— Покорнейше прошу прощения, — от волнения усовершенствованный слуга забыл свой новомодный говор, — в докторе срочная надобность!
Он посмотрел на удобно расположившегося в кресле Васильева, рядом с которым стоял старец, обменявшийся быстрыми взглядами с Павлом Петровичем.
— Жар у мальчонки… Вы его видели… Да я вам рассказывал. Мечется в горячке, кожа горит. Хрипит да молчит. Как бы не случилось чего. Ничего ведь не помогает. Хотели уже за священником посылать, да я про вас вспомнил. Доктор же у нас есть! Уж не обессудьте, не дайте пропасть мальцу!
Петр закончил скороговорку и перевел дух. Васильев кивнул ему и присоединился к стоящим.
— Господа, обстоятельства вынуждают меня временно вас покинуть. Одна из так называемых вами овец требует моего внимания, а я пастух добрый. — Он едва ли не выхватил шляпу из рук подавшего ее Николая Петровича. — Вижу, дела наши пошли на лад. Надеюсь, мы обо всем договоримся по моему возвращению.
Федор Кузьмич невразумительно кивнул, то ли отпуская Васильева, то ли соглашаясь с ним, и проводил взглядом широкую спину доктора.
— Договоримся по возвращении, — повторил старец и посмотрел на Павла Петровича. — Дело решенное.
Между тем Васильев, выслушав сбивчивые извинения Петра за то, что прислали за доктором не экипаж, а телегу, и объяснения, какой он, доктор, их великодушный добродетель, уже отправлялся в путь.
Полная луна, повисшая в звездном небе, освещала им дорогу. Прохлада ночи забралась под модный костюм Васильева, и он уже пожалел, что не захватил с собой ни чего потеплее, ни чего покрепче.
Звуков, за исключением скрипа плохо смазанного колеса, не было. Даже болтливый обычно Петр молчал и сидел недвижимо, лишь изредка подергивая вожжи. Васильев погрузился в размышления, и думал он тяжело и упорно, будто корчуя мертвые старые пни.
Прибыли вскоре. Старик жил бирюком, изба его, крытая соломой, стояла у оврага поодаль от деревни. Васильев подхватил свой медицинский саквояж, пока лакей возился с каким-то длинным кожаным ящиком, должно быть, порядочного веса. Доктор вошел в темные сени, куда пробивался робкий свет лучины, и громогласно вопросил:
— Где мальчик? Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого…
От открывшейся его глазам картины он замолчал на полуслове, но вряд ли успел осознать это до того, как ему нанесли первый, еще не смертельный, удар.
— Барин, он личной аюдиенсии просит.
— Передай, что сейчас выйду. — Павел Петрович смочил лоб одеколоном и подхватил массивную трость с серебряным набалдашником. Разговаривать с чернью он не умел и не любил. Да и не понимал он ее никогда, но дело было исключительное.
Павел Петрович вышел на крыльцо для слуг. Было еще темно, мертвенно-бледный лунный свет истончался, растратив силу. Стоял тот предрассветный час, когда природа засыпает, давая недолгий покой дневным и ночным тварям. Российский джентльмен вдохнул воздушной свежести и снизошел до Трифона.
Тот стоял с непокрытой головой, собрав в кулак бороду, и, озираясь по сторонам, переминался с ноги на ногу.
— Дело сделано, барин. Пора расплачиваться.
— Как положено, тридцать? — с легкой улыбкой спросил Павел Петрович, отсчитывая монеты и не отводя пристального взгляда от неожиданно побагровевшего мужицкого лица.
— Осинушек окрест нет, — невпопад ответил Трифон, пока монеты ссыпались с барской белоснежной ладони в холщовый мешочек. — Далече ходили.
— Ладно, ступай. — Разговор уже надоел Павлу Петровичу, и он взмахом указал мужику идти прочь.
— Согрешил я. Да и у вас, баре, руки и уста все в крови. Нам доктор сказывал перед тем… — Трифон запнулся, — о ваших порядках.
И тут руки мужика удивили Павла Петровича. Одна из них — но не та, которой следовало бы, с маленьким тугим денежным мешком, а другая — скользнула за пазуху. И выскочила наружу, потянув за собой деревянный кол. Острый, успел заметить Павел Петрович за мгновение до того, как что-то юрко и зло укусило его левый висок. Мимо внутрь скользнули быстрые серые тени.
Дом горел, подожженный с подветренного угла по всем правилам партизанской науки. Вид огня обычно тревожил старика, и сейчас Трифон сидел к пламени спиной и старался унять ломоту в костях. Его ватага, не нуждавшаяся в наставлениях вожака, довершала дело. Мальчик, потрясенный пережитым и увиденным, тихо присел рядом. Старик положил руку, вновь почти безволосую, на плечо внуку и притянул его к себе, обнимая. Хотелось выть от неизбывного и, казалось, беспричинного горя, но Трифон сдержался. Он поднял глаза и посмотрел на кем-то расстеленное над ними бескрайнее небо, уже порванное вдали красными рубцами. Занималась алая заря.
Генри Лайон Олди
Сказки дедушки-вампира
— Дедушка! Дедушка! Расскажи сказку! Дедушка!..
Крошки-упырешки веселой гурьбой влетели в склеп, и тот мгновенно наполнился их звонкими, жизнерадостными голосами.
— Деда! Сказку!..
Дедушка-вампир, кряхтя, сдвинул утепленную крышку гроба, с грустью посмотрел на недочитанную газету и послал всех к бабушке.
— А бабушка говорит, что она тебя в гробу видала, и ты там целый день лежишь со своей газетой и ничего ей по дому не помогаешь!..
— Ох, детки, — проворчал дедушка-вампир, садясь в домовине и поглаживая костлявой рукой кудрявые затылки внучат. — Сколько из меня крови ваша бабушка попила… Ну да ладно, это все присказка, а сказка будет впереди…
…В некотором царстве, некотором государстве, в тридевятой галактике на спиральном витке, у далекого созвездия Гончих Близнецов жили-были пришельцы. То есть сами себя они, конечно, пришельцами не считали и даже обижались, но раз уж к нам на Землю пришли — значит, пришельцы, и все тут. Теперь не отвертятся.
Жили-были там неподалеку еще одни, полупришельцы, из Сигмы Козлолебедя, только те шли к нам, шли, да так и не дошли, потому и зовут их — полупришельцы, или даже недошельцы, и больше мы о них вспоминать не будем.
Так вот, эти самые, которые из Гончих Близнецов, а в просторечье — гоблинцы, были сплошь членистоногие, членистоносые, членистоухие, и весь этот многочлен равномерно зеленого цвета. И хотели они, стервецы, матушку нашу Землю вставить себе в Галапендрию (Галактическую Империю, по-гоблинцовому) в виде членика, да такого маленького, что ни в сказке сказать, ни пером описать, а все равно обидно.
Наши, земляне, их сперва послали куда следует — да только те слетали быстренько на подпространственных по указанному адресу и вернулись нервные, обозленные и в сопровождении трех крейсеров, двух линейных и группы мелкой поддержки. Вот тогда-то и пришлось по поводу членства принудительного собирать два секретных совещания.
Первое, ясное дело, в ООН. Русские с американцами кричат, что надо бы по агрессору ядерной дубиной шандарахнуть, а то сокращать дорого и жалко; а остальные ответных мер опасаются — и добро б еще по русским или дяде Сэму, а так ведь сгоряча и Люксембург какой-никакой зацепить могут!..
А второе совещание в Ватикане состоялось. И собрались на него иерархи христианские, а также всякие прочие с правом голоса совещательного, и порешили святые отцы паству свою, без различия вероисповедания, немедля призвать к священной войне супротив антихриста членистого до победного конца, прости Господи…
Вот только гоблинцы, плесень зеленая, совещания эти оба просканировали и поразились немало, поскольку были поголовно отъявленные монархисты, атеисты, материалисты и полиморфисты.
Запросили они центральный бортовой компьютер, что по части примитивных культур считался большим докой, и с его подсказки объявили себя ангелами Господними — да иерархи тоже не лыком шиты! Мигом обман разоблачили, анафеме предали и по телевидению заявили, что наш Бог с нашим Дьяволом как-нибудь уж сами договорятся, без посредников самозваных!..
И созрел тогда у гоблинцов коварный план…
* * *
…В Риме, в соборе Святого Петра, шла проповедь. Его Святейшество папа Пий XXIV стоял на кафедре, и пятеро кардиналов шелестели вокруг понтифика малиновым шелком сутан.
— Близится Судный день, дети мои, и грядет…
Точную дату Судного дня папа Пий назвать не успел.
Входная дверь с грохотом распахнулась, лучи фонарей ударили в глаза главе христианского мира, и в проеме выросли гоблинцы с излучателями в верхних членах рук.
