равно не вернется к нам до самой весны.
Тогда ты выбежал из дома, а я так и не смогла ничего ей ответить.
Не ожидай, что другой человек может тебя понять. Но если это произойдет, будь готов, что тебя склонит до земли, когда его отнимут у тебя. Смерть старого человека может быть торжественной и достойной – но, когда человека вырывают в разгар его повседневных дел, смерть размазывается, как тесто, случайно вылившееся на пол.
В такой смерти нет ничего возвышенного. Просто загубленная жизнь.
Теперь осталась только я, и никого больше. И невозможно спрятаться за спины мертвых, чтобы избежать заботы о живых. Я осталась одна с тобой, Туне Амалией и крошечным яблочком, размером не больше детского кулака, где-то у меня под юбкой. Вам не хватало его искры, его рассказов – а я ничего не могла вам дать взамен. Только плакала – слезы все капали и капали на пол.
Каким-то образом мне удалось двинуться дальше; прорваться сквозь боль. Но с одиночеством я ничего не могла поделать. И со своим гневом на Армуда. Разве мы не договорились, он и я? Он обещал всегда и всюду следовать за мной. Доска в полу должна была скрипеть, я должна была просыпаться от его шагов, видеть его удалающуюся фигуру на дороге за домом и знать, что меня ждет его улыбка, как только работа будет закончена. Он обещал, но этого уже никогда не будет. Как бы я ни сопротивлялась, постепенно я забуду его запах, когда он выветрится из его подушки и рубашек.
Теперь по утрам не его, а мой силуэт становился все меньше, растворяясь в лесу, ибо мне пришлось ходить в Рэвбакку и отрабатывать наш долг. В сухую погоду я срезала путь, идя сквозь лес. Когда в лесу было мокро и скользко, шла более длинным путем мимо камня на полпути. Меня не отправляли в лес вкалывать среди стволов – меня ждала работа в теплом хлеву, в курятнике, в прачечной и свинарнике. Часто я оставалась наедине с животными. Временами я прислонялась к теплому брюху коровы и несколько минут прислушивалась к собственному дыханию.
Каждый вечер вы поджидали меня у калитки. Я проклинала лес вдоль дороги, но всегда переставала еще до того, как вы увидите меня. Вы встречали меня, замерзшие, раскрасневшиеся и голодные, губы обветренные от холода и бедняцкой еды. Сама я стала и вовсе прозрачной, у меня остались только руки, чтобы накормить тебя и твою сестру. Я прикрепила качели, которые смастерил Армуд. Они свисали на веревках с высокой ветки яблони. Иногда Туне Амалия сидела на них с Беатрис в руках и покачивалась взад-вперед, словно маятник, утративший скорость. Сквозь туман я видела, как вы, вопреки логике и здравому смыслу, распускаетесь, словно почки на деревьях. Ты все реже стоял у окна, вглядываясь в лес, твоя сестра ничего не сказала об отце, когда наступила весна, а нас по-прежнему было трое. Каким-то образом вы все же выправились, то скорбя, то смеясь, двигались вперед. Я видела, как вы живете за пределами дома, но сама оставалась в немоте. Тревога охватывала меня, когда я ощущала шевеления еще не родившегося ребенка. Как я справлюсь без Армуда? Случалось, я засыпала, лишь когда солнце уже вставало, и бледный свет начинал просачиваться через пыльные окна.
Рэвбакка была местом тихим и спокойным, никакой суматохи. Меня это устраивало, я уклонялась от немногочисленных вопросов, и вскоре меня оставили в покое. Госпожа Ада ходила со скрюченной спиной, занимаясь своими делами, батраки стояли в кружок, жуя табак и выплевывая его на землю. Служанка с острым носом – та самая, что открыла дверь, когда мы с Армудом просили крестьянина сжалиться над нами – подошла ко мне, выразила соболезнования, прежде чем поспешить дальше с ведром пищевых отходов. Рука на пояснице, покачивающаяся походка. Другие служанки глазели на меня и мой все больше выпиравший живот, спешили укрыться, когда я шла через двор, словно боясь заразиться моей скорбью.
Большую часть лета шел дождь, стуча в окна и по земле. Растения едва успевали стряхнуть с себя капли, как начинался новый ливень. Зерновые полегли, крестьяне ходили с опущенными головами. В прошлом году засуха, теперь заливает. Впереди еще одна трудная зима.
Дома я тщательно собирала смородину с ягодных кустов. Замешивала все мои чувства в котле, где варился сок, взбивала безумие так, что появлялась пена. Это мы будем пить зимой, все мои мысли были только об этой пене. Потом я стала собирать картошку: вся моя жизнь уместилась в ведрах и большой корзине, которая постепенно заполнялась комочками. Собирая картошку, я не позволяла себе думать больше ни о чем. Пока картошка не кончится, мы, по крайней мере, не будем голодать. По крайней мере, до поры до времени.
Солнце светило сквозь облака, пробивалось сквозь грязные стекла, но он был не с нами. Вы играли у ягодных кустов или лежали и хихикали на кухонном полу, но замолкали, стоило мне приблизиться. Я примеряла на себя реальность. Она не согревала, но закаляла меня. И за всеми этими занятиями я знала: за дом еще предстоит расплачиваться. Скоро я со своим большим животом не смогу работать. Мне придется просить об отсрочке, надо сделать так, чтобы еды хватило.
Подметя пол и усевшись в кухне с тарелкой овощей, я посмотрела на свою руку и кольцо, мерцавшее на пальце. Оно и кольцо Армуда в знахарской шкатулке могли бы прокормить нас целый год, если затянуть пояса. Но я не могла его продать – гравировка внутри привела бы к тому, что меня засадили бы в тюрьму. Внутри кольца у меня на пальце не выгравирована дата и имя Армуда, в его кольце нет имени Унни. Только «Тронхеймская епархия».
Кража у пастора.
Кража у бога.
Тюрьма или сумасшедший дом. Никакого пути ни назад, ни вперед. За свои знахарские услуги я тоже не осмеливалась брать деньги – моя красная шкатулка со снадобьями не должна быть ни в чем замешана. Слухи разойдутся быстро. Слишком велик риск.
Армуд в земле.
Хочу лечь рядом с тобой.
Но я этого не хочу.
Должно получиться.
Но кольцо говорило мне и еще кое-что. Все-таки есть способ. Без Армуда. Без спорыньи. Не возвращаясь назад. Горе – отголосок смерти, но рядом с ним росла моя решительность. Целительница справилась. Без мужчины, своим путем. Умерла от старости в собственной постели.
– Нет, мы не можем сидеть, сложа руки.
Вы подняли глаза, когда я
