— Да… этот человек не мерзляк, — подумал про себя Редон, — в такой мороз и так налегке! — При этом он заметил на шее индейца любопытное ожерелье из медвежьих когтей.
— Это ожерелье вождя! По нему узнают человека отважного, героя! — пояснил Лестанг, давно уже знакомый с нравами и обычаями краснокожих, в среде которых ему много приходилось вращаться.
— А, ведь и мы, Лестанг, герои и героини: мы здесь убили двух серых медведей! — произнес один из молодых людей.
Девушки в это время разносили кипящий грог. Индеец, постоянно живший среди канадских охотников, научился понимать по-французски.
— Ax! — воскликнул он. — Брат мой убил двух гризли? Брат мой — великий вождь!
— О, восторг! Он говорит языком героев Купера и Эмара [16]! — воскликнул журналист. — Нет, уважаемый краснокожий, не мне хвастать этим славным подвигом, а вот этой молодой девушке, мадемуазель Дюшато, и моему товарищу Леону Фортену, отважному галлу, воину, ученому знахарю, да вот еще этому юноше! — указал он на Жана. — Настоящий прирожденный траппер и вольный охотник!
Заинтересованный индеец попросил подробно рассказать ему все, как было. Леон тотчас же согласился удовлетворить его любопытство, и старый вождь почувствовал невольное сердечное влечение к этим бледнолицым, совершившим тот же подвиг, каким сам он снискал себе славу и звание великого вождя.
Затем мало-помалу разговор перешел к вопросу, наиболее занимавшему всех, то есть к вопросу о золоте. Под влиянием общего дружеского настроения, единодушного сердечного приема и ласки, какие встретил здесь угрюмый краснокожий, он стал и сам дружелюбней и общительней и рассказал, что «желтого железа» там, куда он хочет их свести, много-много.
— Так много, что вот настолько от земли! — говорил он, показывая рукою на добрые три четверти аршина от земли. — Тянется оно далеко-далеко! — И он принялся шагать большими шагами по пещере, приговаривая: «Вот столько и еще больше, еще больше!..»
Очевидно, индеец говорил о целом пласте золота таких колоссальных размеров, что это превосходило всякие предположения.
— Нет сомнения, что это и есть сама «Мать золота»! — воскликнул Лестанг.
— Да, да! — произнес Редон: — И это все будет наше, и золото, и его мамаша!
— Надо посмотреть, так ли это? — заметил вполголоса Леон. — Во всяком случае такие пласты золота — нечто невероятное, но если моя стрелка оживет, и к ней вернется ее прежняя чувствительность, то мне весьма любопытно знать, на каком расстоянии леоний укажет нам присутствие золота на этой золотой равнине!
— Скажите, краснокожий брат мой, далеко ли отсюда это золото? — спросил он вождя.
— На расстоянии приблизительно восьми дней пути.
— Да, но каких дней? Как теперь, в пять минут солнца и света и три часа сумерек или же летних дней, когда солнце стоит полные 24 часа над горизонтом?
— Не слишком длинных и не слишком коротких дней! — серьезно отвечал индеец.
— Ну если так, отправимся теперь же! — произнес журналист. — Впрочем, вы, может быть, утомились с дороги?
Индеец рассмеялся, как будто Редон высказал какое-нибудь по-детски забавное и совершенно невероятное предположение.
— Утомился? Я не знаю, что значит это слово, хотя и понимаю, что другие так называют! — сказал он. — Я готов сию же минуту идти, куда надо!
— Тогда, отдохнув часов десять, мы тронемся в путь. На этом и порешим!
Путешествие должно было продолжаться всего каких-нибудь 20 дней, потому решено было часть багажа и запасов оставить в пещере, где их зарыли в мелкий сыпучий песок, представлявший собою почву пещеры. Затем, облачившись в костюмы эскимосов, наши друзья стали припрягать собак к санкам и, когда все было готово, весело пустились в путь, рассчитывая недели через три, в крайнем случае через месяц, вернуться сюда и провести в медвежьей пещере всю остальную часть зимы. Поезд тронулся бодро и весело по твердому, хрустящему снегу. Мороз был настолько силен, что несмотря на меха и усиленное движение казалось, что кровь стынет в жилах и дыхание спирает в груди.
— Пятьдесят градусов ниже нуля! — пробормотал журналист, взглянув на маленький термометр, прикрепленный к первым саням.
— Да что вы смотрите на эту мерилку мороза! Смотрите лучше на индейца: глядя на него, не поверишь в мороз! — проговорил Лестанг.
Действительно, Серый Медведь, — так звали индейца, — проделывал довольно своеобразную гимнастику. Отойдя немного в сторону, вероятно, из чувства стыдливости, он разделся донага и стал кататься в снегу, кувыркаясь, подскакивая и ныряя с удивительным проворством; и это на морозе, от которого трескаются камни, лопаются и распадаются на щепки громадные деревья. Поль Редон смотрел и буквально не верил своим глазам, а между тем Серый Медведь, вдоволь набарахтавшись и накувыркавшись, проворно надел свой несложный наряд, накинул на плечи плащ и, бодрый и веселый, присоединился к остальным.
— Ну, что? — спросил его Редон.
— Даже жарко теперь! — отвечал индеец.
Путешественники стали немного согреваться от напряжения и быстрой ходьбы, но очень, очень мало. Малейшее прикосновение к чему-либо металлическому производило страшный, болезненный ожог на таком морозе. Это испытал на себе Леон: вечно озабоченный своей буссолью, он вздумал взглянуть на нее, чтобы еще раз убедиться, окончательно ли она перестала действовать. Сняв на мгновение перчатку, он достал буссоль из внутреннего кармана своей меховой куртки, рассчитывая, что мороз не сразу успеет остудить ее металлическую оправу настолько, чтобы она могла примерзнуть к его пальцам. Но, увы! Прежде, чем он успел что-либо сделать, он уже ощутил страшный ожог пальцев, и кожа пристала так крепко к металлу, что пришлось ее отодрать от пальцев. Несмотря на сильную боль, Леон поспешно натянул перчатку и все же продолжал свои наблюдения.
Теперь стрелка вращалась и дрожала, но все-таки упорно останавливалась на одном и том же месте, — и странное дело, — указывала отнюдь не то направление, по которому двигался маленький караван, а смотрела именно в сторону медвежьей пещеры, покинутой нашими путешественниками шесть часов тому назад.
Удивленный до крайности этим обстоятельством, Леон положил буссоль обратно в свой карманчик и долго оставался задумчивым и молчаливым.
— Куда ведет их этот индеец, который, по-видимому, совершенно уверен в себе? Следует ли так слепо доверяться ему? Уж не хочет ли он завести их в какие-нибудь дебри, чтобы завладеть их санями и упряжками, несравненно более драгоценными для него, чем самые громадные глыбы золота? — невольно приходило ему в голову. — Кому верить, индейцу или его непогрешимой до сих пор буссоли?
