Читаем без скачивания Каменное сердце - Пьер Пежю

Я заметил, что Алиса слушает меня с глубочайшим вниманием, наморщив лоб, и взгляд у нее дружелюбный, но пронизывающий. В это мгновение мне вспомнилась последняя жалоба Жюльетты, которой я в то время большого значения не придал. Тяжело дыша, моя жена всхлипывала и шептала: «…я читаю вслух текст, все ясно, я чувствую роль, а потом я закрываю глаза, и ничего не остается, дыра, провал на месте фраз, да, меня это убивает, Жак, убивает…»

Я был бесчувственным тупицей: вместо того, чтобы догадаться, какую драму переживает Жюльетта, я бросил в ответ, что она может катиться к своей растаковской-запьянцовской театральной компашке, мне на это в высшей степени наплевать. И прибавил, что я тоже уеду, продам дом и землю, мне предложили, у меня их хотят купить для какой-то операции с недвижимостью. «Вот видишь, Жюльетта, ты сможешь наконец жить, как тебе хочется, потому что я отдам тебе половину денег».

Алиса, поглаживая кошку, смотрела на меня. Мне показалось, что она сейчас расплачется, но она с непривычной резкостью согнала кошку с колен и собралась с силами. Она ждала продолжения. Она ждала окончания.

— И тогда, — рассказывал я ей, — я увидел, как Жюльетта медленно оседает, сжимается у заваленных книгами полок. Я был ошеломлен: она съеживалась, подтянув ноги к груди, уткнувшись лицом в колени. Должно быть, она беззвучно плакала. Она не двигалась. А я терял время, подыскивая слова, которыми можно было бы такое описать! Внезапно мне показалось, будто я вижу сквозь тело Жюльетты стоящие позади нее книги. Словно она становилась прозрачной. Словно она обесцвечивалась, таяла. Словно она занимала все меньше и меньше места в углу библиотеки. Я перебирал и перетирал слова, а тем временем плоть Жюльетты будто проваливалась в черную дыру печали. И вскоре на том месте, где она рухнула, я уже не видел никакой Жюльетты! Никого! Пустота более пустая, чем сама пустота! Сокрушительное и внезапное отсутствие существа, с которым мы так терзали друг друга. Однако дверь библиотеки была закрыта. Никакого выхода. Стены сплошь уставлены книгами. Жюльетта не вышла и не ушла. Она исчезла, не сходя с места, не шелохнувшись.

Мы с Алисой долго молчали. Она качала головой.

— Кто, кроме вас, Алиса, — прибавил я, — смог бы выслушать подобную чушь? Но, знаете, именно это там и произошло! И Жюльетта как пропала тогда, так больше и не появилась. Спасибо, что выслушали меня… Спасибо за то, что вас не слишком шокировало мое безумие…

— Жак, — ответила Алиса, посидев некоторое время в задумчивости, — это в точности так, как если бы я кому-нибудь призналась в том, что Андре время от времени приходит посидеть со мной вечерком. Люди сказали бы: «Эта старая дура воображает, что ее муж не умер. Она его видит. Она с ним разговаривает». Но ведь Андре действительно приходит меня навестить, Жак, уверяю вас. Он проверяет мои расшифровки его лекций. Я завариваю ему чай. Я смотрю на него и жду, когда наконец скажу ему все, что у меня на душе! Вы ведь мне верите, правда, Жак?

Безумие к безумию, в этом обмене признаниями было что-то безнадежное. И все же я нашел в себе силы добраться до дома с каменным сердцем, разоренного гнезда утраченного счастья, разрушенных подмостков прежней жестокости.

…Больше километра асфальта перед поворотом на проселочную дорогу было покрыто слоем слежавшейся под колесами бульдозеров коричневой грязи. Сейчас, в воскресное послеобеденное время, грузовики и разрушительные машины простаивали. Площадка была пуста. В наших прежних владениях не осталось ни травинки, ни деревца — голая земля, изрытая ямами и канавами. От обочины дороги и до реки стройка была огорожена решеткой. На том месте, где раньше стоял наш дом, — гора строительного мусора, обломки дверей, окон и балок, осколки черепицы, выдранные трубы. Остался стоять только высокий кусок стены и две-три перегородки: последний вызов, последний отпор обреченного жилья.

Эта готовая рухнуть наружная стена и шаткие перегородки между комнатами остались от моей библиотеки, еще видны были пустые ниши и несколько поломанных полок, погребенных под слоем белой пыли. Последние следы жизни с книгами. Я вспомнил дома, разрезанные пополам бомбардировкой: на обоях в цветочек, открытых всем ветрам, видна гравюра в золоченой рамке, а чуть подальше над пропастью висит белая ванна.

Припарковав грузовичок на обочине, я пролез на стройку через дыру в ограде и пошел вперед, перешагивая через полные воды канавы и обходя огромные катушки электрических кабелей. Ботинки отяжелели от налипшей глины. Приблизившись к еще стоящему куску стены, я понял, что угол здания, временно пощаженный разрушителями, — тот самый, где исчезла Жюльетта. Я сделал еще несколько шагов и тут, к величайшему своему удивлению, увидел Муассака: мой энергичный издатель сидел на обломке балки и, совершенно обалдевший, разговаривал сам с собой! Он таращил глаза, разводил руками и снова их опускал, тряс головой. «Надо же! Не может такого быть! — бормотал он. — Не может быть!» Под черной кожаной курткой у него был неизменный ярко-красный галстук-бабочка. Ботинки превратились в два кома грязи. Я вспомнил, как он говорил мне по телефону, что заедет при случае, чтобы серьезно со мной объясниться. Он уже бывал у нас раньше. Знал, где мы живем. Что ж, вот и объяснение, Муассак получил то, чего хотел!

Увидев меня посреди этого хаоса, мой издатель только и спросил:

— Это что, бомбардировка? Или землетрясение?

Он надувал щеки, потом шумно выдыхал свое недоверие. «Не может быть!» У меня не было ни малейшего желания что-либо ему объяснять. Я упорно смотрел на угол, образованный стеной, и заваленную мусором землю, на тот последний закоулок, где Жюльетта у меня на глазах стала совсем маленькой и прозрачной. Муассак резко поднялся.

— Бедный мой Ларсан, я уже и при телефонном разговоре понял, что на тебе пора ставить крест. Как романист ты выдохся. Только я не догадывался, как далеко дело зашло! — Он даже не смотрел на меня, он обращался непосредственно к груде развалин, словно к разорванному на куски и разбросанному по земле писателю.

Не знаю, чего я хотел — успокоить его, привлечь его внимание, увидеть тот дружеский и доверчивый взгляд, какой он иногда останавливал на мне в самом начале нашего сотрудничества, но я протянул ему руку и быстро проговорил:

— Ты ошибаешься. Я забыл, что ты собирался заехать. Но ты как раз вовремя: у меня есть новая рукопись! Она там, в грузовичке. Я был у моря. Знаешь, я очень хорошо поработал. И рукопись наконец готова.

Я слышал слова, вылетавшие из моего рта, и удивлению моему не было предела. Кто меня заставляет изрекать подобные глупости? Разве можно себе представить, что я отдам такому типу, как Муассак, историю Лейлы и Шульца после того, как годами ее прятал? Муассак не взял протянутую руку.

— Свою книгу можешь оставить при себе, Ларсан, — сухо сказал он. — Твои досужие вымыслы меня больше не интересуют.

— Но это настоящий роман, Муассак, с очень молоденькой героиней, школьницей, которая сбегает из дома… Сам увидишь.

— Не старайся. Впрочем, я уже нашел тебе замену. О, нет, это не романист, только не это. Я по горло сыт писателями с их капризами и вывертами. Это наша корректорша, замечательная девушка! Она так долго вычитывала, правила и даже совершенствовала твои рукописи, что в конце концов научилась писать, хоть как Лорсанж, хоть как Нуарсей. И какой талант, какая свежесть!

— Но…

— Только не начинай спорить: ты же знаешь, что твои псевдонимы принадлежат мне. Контракт, Ларсан, контракт! Скоро эта девушка принесет мне роман. Я очень его жду: она интуитивно понимает, какие истории хочется читать современным молодым женщинам. И потом, она веселая и красивая. Через несколько дней она приедет ко мне…

Муассак расхохотался. Вздернул плечи, сунул руки в карманы и, даже не попрощавшись со мной, направился к шоссе, пробираясь между лужами грязи и ямами. В это безрадостное воскресенье алая бабочка под подбородком у Муассака трепетала легко и невинно.

Небо было грязно-белым. Совсем не холодно. Весна согревала рубчатые отпечатки, оставленные бульдозерами, и ту малость следов, какая осталась от нашей жизни в этих местах. Я хотел спуститься к реке, но тропинка исчезла во время строительных работ. Пенистая вода цвета кофе с молоком выбросила на берег поломанные, линялые предметы и развесила на ветках обрывки пластика.

Я бесцельно брел вдоль берега. Не дойдя до хижины Рака, повернул назад. Это жилище из хлама стоит так близко к стройке, что долго не протянет. Новые жильцы точно не потерпят непонятного соседства с бродягой, который ходит задом наперед.

Вернувшись к тому, что осталось от дома, к этому непристойному пеньку, торчащему из перекопанной земли, я внезапно увидел Рака, словно достаточно было о нем подумать, чтобы он появился. Вернее, я его застукал, подойдя к нему со спины, когда он пытался спрятаться за кучей строительного мусора, чтобы самому выследить нового персонажа, появившегося на сцене этого театра разрушений. Бродяга, полностью поглощенный своим наблюдением, не слышал, как я приблизился. Встав точно позади него, я, в свою очередь, смог присмотреться к субъекту, который так же, как Муассак и я сам, пролез через дырку в ограде. Он был одет в сюртук и широкополую шляпу, чья тень не скрывала ни его розовых щек, ни его юношеского вида. Он тоже что-то искал. Или кого-то!