За пределами города, на захваченной немцами территории, действовала советская военная разведка. Источники информации были самыми разными. Иногда ценные сведения могли сообщить даже заключенные, бежавшие из немецких лагерей. Деятельность разведки особенно активизировалась в октябре, когда советское командование начало готовить контрнаступление.
Допросы немецких военнопленных проводились сразу и строились по давно отработанной схеме. Прежде всего устанавливалась воинская часть, ее численность, боеспособность, ситуация со снабжением. Далее, как правило, следовали вопросы: состоял ли пленный в «Гитлерюгенде»; знает ли что-нибудь о планах применения химического оружия; как воспринимают немецкие солдаты советскую пропаганду; что офицеры рассказывают подчиненным о коммунистах; какой путь прошла данная дивизия с июня 1941 года (этот вопрос задавался с целью выяснить, не принимало ли это соединение участия в расправах над мирным населением)? Работников НКВД также интересовало, из какой семьи происходит пленный солдат. Если из крестьянской, то не было ли в их хозяйстве работников, вывезенных из России, как их звали.
В конце лета – начале осени 1942 года, несмотря на тяжелое положение, советская авиация несколько раз бомбила территорию рейха. Следователи хотели знать, какой эффект произвели эти бомбежки на мирное население Германии и на солдат.
Следуя инстинкту самосохранения, пленные, как правило, говорили то, что, как им казалось, от них хотели услышать. И их слова не всегда расходились с истинным положением дел. Один пленный капрал рассказывал: «Солдаты уже не верят геббельсовской пропаганде. Мы хорошо помним тяжелые уроки 1918 года». В сентябре пленные уже открыто говорили, что немецкая армия страшится приближения зимы.
Огромное количество пленных допросил переводчик 7-го отдела штаба Сталинградского фронта капитан Н. Д. Дятленко. Лично проводил допросы и подполковник Каплан, начальник разведки 62-й армии. Часто ему помогал переводчик Деркачев. Однажды Каплан допрашивал тяжелораненого немецкого солдата. Тот успел сообщить, что в 24-й танковой дивизии немцев, к которой он принадлежал, после тяжелых боев осталось всего 15 танков. «Допрос закончить не удалось, пленный скончался из-за тяжелого ранения», – завершил Каплан протокол допроса.
Зная о неприязни немцев к румынским солдатам и офицерам, Каплан выяснил, что и австрийцев немцы не очень-то жалуют. Один австрийский солдат, взятый в плен 28 сентября, даже выразил желание сражаться за Советский Союз. Главной задачей русской разведки в те дни было выяснить, насколько немцы могут рассчитывать на своих союзников.
Немецкие полковые командиры были крайне недовольны поступающим пополнением. Один из командиров 14-й танковой дивизии писал, что для поднятия боевого духа в частях необходимы весьма энергичные меры.
И все-таки самым слабым местом немцев были их союзники. Формально эти соединения считались полноценными боевыми частями, а фактически и итальянцы, и румыны, и венгры были деморализованы еще до прибытия на Сталинградский фронт. По пути к Сталинграду они постоянно подвергались нападениям партизан. На фронте их приводили в ужас налеты русской авиации, и даже незначительные потери повергали в состояние шока. Впервые попав под обстрел «катюш», многие задались вопросом: а зачем, собственно, они здесь оказались? Советские летчики непрерывно разбрасывали листовки на венгерском, итальянском и румынском языках. Солдаты союзных Германии армий постепенно приходили к выводу, что убивать ради интересов рейха бессмысленно. Особую склонность к дезертирству проявили сербы и словенцы, служившие в венгерских дивизиях. Да и сами венгры говорили: «Как можно доверять немцам?» Советская разведка сообщала в Москву, что еще по дороге на фронт солдаты сговариваются о побеге. Когда русские шли в атаку, многие венгры и румыны прятались в своих окопах и ждали, когда их возьмут в плен.
Один перебежчик, словенец по национальности, на допросе показал: «Сидя в окопах, мы денно и нощно молили Бога, чтобы он оставил нас в живых. Солдаты вообще не хотят воевать, но они слишком запуганы рассказами об ужасающих зверствах русских по отношению к военнопленным».
В войсках германских союзников царил жуткий беспорядок. Части нередко подвергались обстрелам и бомбежкам собственной артиллерии и авиации. «Господи, помоги нам, сделай так, чтобы этот бой оказался коротким, – писал капрал Балош. – Нас обстреливают и бомбят все, кому не лень». Несколько дней спустя он вновь записывает в дневнике: «Господи, останови эту ужасную войну. Если она будет продолжаться, наши нервы не выдержат... Неужели никогда больше не будет тихого спокойного воскресенья в родном доме? Взойду ли я когда-нибудь на его порог, постучусь ли в дверь?»
Боевой дух в венгерских частях настолько упал, что командование даже запретило солдатам писать домой, чтобы пораженческие настроения не распространялись в тылу. Перед боем командиры раздавали шоколад, консервы, сахар и сало, чтобы хоть как-то взбодрить солдат. Но это приводило только к многочисленным случаям расстройства желудка, поскольку бойцы уже давно отвыкли от подобной пищи.
15 сентября Балош записал в дневнике: «У русских замечательные стрелки. Не дай Бог попасть к ним на мушку. Перед нами лучшие советские дивизии – „сибирские стрелки Тимошенко“ (здесь Балош ошибся). Мы замерзаем, а ведь еще только осень. Что же будет зимой, если мы останемся здесь? Матерь Божья, помоги нам вернуться домой». Следующая запись в дневнике Балоша оказалась последней. Дневник, найденный на теле капрала, был переведен на русский язык и отправлен в Москву.
8-я итальянская армия, расположенная вдоль Дона между венгерскими и румынскими частями, также доставляла немцам много хлопот. Ставка фюрера вынуждена была усилить ее частями 39-й армии вермахта. Немецкие офицеры получили следующее указание: «Обращаться с союзниками вежливо. Необходимо политическое и человеческое взаимопонимание. Не стоит забывать, что итальянские солдаты сильно отличаются от немецких. Они более эмоциональны, быстро устают. Вы не должны быть слишком требовательны к нашим итальянским союзникам, не должны выказывать своего превосходства. Они прибыли сюда, чтобы помочь нам в трудный момент. Не оскорбляйте их, избегайте конфликтов». Но все попытки достичь взаимопонимания не могли изменить отношения итальянских солдат к войне. Один сержант-итальянец на вопрос советского переводчика, почему его батальон сдался без единого выстрела, ответил: «Мы не стреляли, так как решили, что сопротивление бесполезно».
Командование 6-й армии, стремясь добиться хотя бы видимости межнациональной солидарности, ввело в состав 100-й егерской дивизии 369-й хорватский полк. 24 сентября правитель Хорватии Анте Павелич прилетел в Сталинград для смотра своих частей и вручения медалей. Его встречал генерал Паулюс.
Со стратегической точки зрения наиболее важными для немцев были две румынские армии, прикрывавшие фланги 6-й армии Лаулюса. Эти армии были очень плохо экипированы. Румынский режим под давлением Гитлера пытался обеспечить формирование новых частей, ставя под ружье уголовников – насильников, грабителей и убийц. Таких «бойцов» в румынских войсках насчитывалось более двух тысяч. Был даже организован 991-й специальный штрафной батальон, но большинство состоящих в нем солдат дезертировало после первого же боя, и батальон был распущен. Его остатки влились в 5-ю пехотную дивизию.
Румынские офицеры страдали шпиономанией. Им всюду мерещились вражеские агенты. Вспышка дизентерии, например, объяснялась следующим образом: «Русские шпионы вызвали массовое отравление в тылу, которое привело к потерям и в наших войсках. Они использовали мышьяк, одного грамма которого достаточно, чтобы отравить 10 человек». Румыны всерьез полагали, что вражеские лазутчики под видом мирных жителей проникают в расположение их войск и добавляют яд в продукты питания.
Немцы, следящие за порядком в румынских частях, поражались отношениям между солдатами и офицерами. Это были отношения господ к рабов. Австрийский граф лейтенант Штольберг сообщал: «Помимо всего прочего, румынские офицеры совершенно безразличны к проблемам своих подчиненных». Румынские полевые кухни готовили, как правило, три вида блюд: для офицеров, для младшего командного состава и для рядовых, которым почти ничего не доставалось.
Между румынами и немцами часто вспыхивали ссоры. «Чтобы избежать в будущем повторения этих прискорбных случаев непонимания между румынскими и немецкими солдатами, чье боевое братство скреплено кровью на полях сражений, рекомендуется организовывать обмен визитами, совместные обеды, вечеринки и тому подобные мероприятия, что будет способствовать сплочению румынских и немецких частей», – указывал командующий 3-й румынской армией.
