Наконец Большой Том глухо сказал:
– Это худой знак. Не успели мы и через Уз перебраться, как одного из нас не стало, – вздохнул он. – Видит Бог, немногие вернутся из этой поездки.
Филип положил руку на седло.
– Нам пора. Вернемся к переправе и дадим сборщику денег, чтобы он проследил за погребением Уили и заказал мессу. Было бы, конечно, лучше, если бы мы все сделали сами. Но надо спешить.
Потом они долго скакали молча. Ехали весь день, лишь порой замедляя шаг коней, чтобы перекусить на ходу.
Анна чувствовала, что страшно устала, но старалась держаться изо всех сил. Кроме того, она была голодна. Когда попутчики, достав из сумок припасы, принялись жевать на ходу, Анна не выдержала и подъехала к Майсгрейву.
– Сэр, разве мы не сделаем остановку, чтобы отобедать по-людски?
– Нет, – кратко ответил рыцарь.
Анна почувствовала досаду и гнев на Майсгрейва. Его сухость и пренебрежение больно ранили ее. Как и равнодушие остальных спутников. Ей хотелось плакать оттого, что никто не обращает на нее внимания, никто не потрудился предупредить ее о том, что следует взять в дорогу провизию и вообще никому нет до нее дела.
«Когда же будет этому конец? – думала она. – Лошади в мыле. Давно пора дать им передохнуть, и нам не мешало бы. Дева Мария, как я устала, я больше не выдержу и минуты!»
И все же она продолжала скакать наравне со всеми сцепив зубы, спускалась с холмов, возносилась на кручи, приподнявшись на стременах, неслась по ровной дороге, переправлялась вброд через разлившиеся речушки.
Солнце зашло, и почти сразу заморосил мелкий дождь. Темнело. Анна уже почти не смотрела по сторонам, не замечала, как изменилась местность. Все реже встречались заставы королевской стражи, все чаще они проезжали мимо заброшенных ферм, развалин церквушек. С полей тянуло едкой гарью, вокруг не было видно ни души.
Майсгрейв придержал коня, и теперь кавалькада двигалась шагом. Рыцарь осматривался в поисках места для ночлега. Но вокруг по-прежнему было пустынно.
«Как бы не пришлось заночевать под открытым небом», – мелькнуло у Анны.
Дорога свернула в лес, и между стволов деревьев стало совсем темно. Кони и люди вяло двигались по раскисшей дороге.
Внезапно Кумир вскинул голову и, заржав, наддал ходу. Филип взбодрился. Очевидно, где-то поблизости жилье. И действительно, вскоре среди деревьев мелькнул огонек. Повеселевшие ратники пустили коней рысью, а когда деревья расступились, у утомленных путников вырвался вздох облегчения, ибо перед ними была несомненно придорожная харчевня, о чем свидетельствовал смутно видневшийся шест с клочком сена, привязанным на конце, – знак ночлега и гостеприимства.
Харчевня представляла собой длинное приземистое строение, стоявшее чуть поодаль от дороги. Это был довольно убогий приют, сложенный из необтесанных бревен. Маленькие окна были затянуты бычьим пузырем, а соломенная крыша сплошь покрылась мхом от сырости и времени. Вокруг харчевни крепкий частокол, за которым темнели всякого рода хозяйственные пристройки.
Фрэнк Гонд первым соскочил с седла и, схватив дверной молоток, несколько раз гулко ударил в ворота. Ответом был заливистый лай спущенных на ночь псов.
Через некоторое время ворота осторожно приотворились и выглянул хозяин – лысый толстяк в засаленном кожаном фартуке. Придерживая за ошейник громадного волкодава, он настороженно вглядывался в поздних гостей, не спеша отворять.
– Что с вами, любезный хозяин? – сурово осведомился Филип. – Вас не паралич разбил? Впустите нас немедля.
Хозяин засуетился. Низко кланяясь и улыбаясь, он распахнул ворота, бормоча что-то о неспокойных временах и о том, что поневоле приходится быть осторожным.
Анна въехала в ворота последней. Словно сквозь сон она увидела унавоженный двор, двух мулов, жующих у кормушки под навесом, распряженную телегу с брошенными на землю оглоблями. Все тело болело, ей казалось, что, как только она ступит на землю, ноги ее подломятся и она непременно упадет.
Вдруг рядом раздался голос Филипа:
– Эй, Гарри, плут, ты куда нацелился?
– Как куда, сэр? У меня, клянусь всеми святыми, кишка кишке кажет кукиш, а я уже слышу запах похлебки с чесноком.
– Да ты, любезный, никак, забыл, что проиграл пари? Иди-ка, послужи мастеру Алану.
Анна с благодарностью оглянулась на голос, но увидела лишь мелькнувший в дверном проеме силуэт рыцаря. Однако эта забота словно прибавила ей сил. Она выпрямилась и довольно легко сошла с лошади. Окаменевшие мышцы нестерпимо ныли, словно ее весь день колотили палками.
– Что, туго? – спросил, беря у нее повод, Гарри. – Однако, мастер Алан, если честно, вы молодцом. Я ожидал, что вы взвоете уже после полудня.
Ведя на поводу лошадь Анны, он направился под навес. Гарри держался так, словно и не было многочасовой скачки.
Анна с завистью посмотрела ему вслед и осторожно заковыляла к дому.
Внутри постоялый двор оказался столь же неприглядным, как и извне. При свете чадящего факела Анна увидела длинный нескобленый стол, тянувшийся от двери до самого очага, почерневшие от копоти балки, грязь и паутину по углам.
«Здесь наверняка полным-полно клопов и блох», – с досадой подумала девушка.
Едкий чад смешивался со зловонием сохнущих кожаных сапог и ароматом чесночной похлебки. Ратники Майсгрейва и сам рыцарь, сидя за столом, уже уплетали за обе щеки, а в углу вповалку спали какие-то люди.
Мимо Анны прошла высокая краснощекая женщина, неся охапку соломы для вновь прибывших. Анна как зачарованная двинулась за ней и, едва женщина свалила солому на пол, тут же рухнула на нее и уснула.
Последнее, что она услышала, был хриплый голос старого Бена, склонившегося над ней:
– Эй, мастер Алан, а ужин? Вы, что же, не будете есть? Пробормотав что-то невнятное, Анна повернулась на другой бок и окончательно провалилась в сон, глубокий, как смерть.
12.
Ей показалось, что она едва успела сомкнуть веки, как кто-то стал грубо тормошить ее за плечо:
– Эй, мастер Алан, вставай! Вставай, лежебока!
Анна раскрыла глаза и увидела слабый дневной свет, сочившийся в открытую дверь харчевни.
– Что, уже утро?
Будивший ее Гарри засмеялся. Она лежала в пустом углу одна. Все остальные уже сидели за столом, с нетерпением поглядывая на хлопотавшую, у очага хозяйку. В ногах у путников, деловито кудахтав, сновали куры. Дым от очага слоями завис под закоптелым потолком.
Анна встала и, позевывая, вышла на улицу. После сырой мглистой ночи день занимался хмурый и ветреный. Посреди двора на навозной куче горланил белый петух с выщипанным хвостом.
