– Лучше сказано, чем я мог ожидать, – откровенничал Сексвольф.
Де-Гравиль пошел бродить по деревне, которая находилась в самом плачевном виде: повсюду виднелись груды развалин и пепла, простреленные и наполовину сгоревшие дома. Маленькая, убогая церковь хоть и была пощажена войной, но выглядела печально и уныло, а на свежих могилах убитых воинов отдыхали худые, истощенные овцы.
В воздухе носился аромат болотной мирты, и суровые окрестности деревушки имели в себе какую-то особенную прелесть, к которой де-Гравиль, обладавший изящным вкусом, не оставался нечувствительным. Он сел на камень, поодаль от грубых воинов, и задумчиво любовался мрачными вершинами гор и небольшой речкой, извивавшейся невдалеке и потом терявшейся в лесу.
Он был выведен из своего созерцания Сексвольфом, который провожал крепостных, принесших рыцарю несколько кусков вареной козлятины, сыру и кружку весьма плохого меду.
– Граф посадил всех своих людей на валлийскую диету, – извинился Сексвольф. – Да, впрочем, во время войны и нельзя требовать лучшего.
Рыцарь подверг принесенное внимательному осмотру.
– Этого совершенно достаточно, добрый Сексвольф, – ответил он, подавляя вздох. – Только вместо этого медвяного питья, которое больше годится пчелам, чем людям, дай мне лучше кружку чистой воды: это самый хороший напиток для готовящихся к битве.
– Значит, ты никогда не пил эль?! – воскликнул саксонец. – Но я уважу твои иностранные привычки, чудной ты человек.
Де-Гравиль еще не успел порядком утолить свой голод, как уже затрубили рога, давая знать, что пора собираться в поход. Норманн заметил, к своему величайшему удивлению, что все саксонцы оставили своих лошадей. Тут к нему приблизился оруженосец с донесением, что Сексвольф строжайше запрещает рыцарю брать с собой коня.
– Да где же это слыхано, чтобы заставляли норманнского рыцаря отправляться пешком навстречу врагу?! – вспылил де-Гравиль. – Зови этого подлеца… то бишь начальника, сюда!
Но в это время Сексвольф сам подошел, и де-Гравиль сердито начал доказывать ему, что норманнскому рыцарю немыслимо обойтись без боевого коня. Саксонец, однако же, тоже упорствовал и на все доводы рыцаря отвечал только: «Граф Гарольд приказал не брать с собой коней»; наконец он вышел из терпения и крикнул громко:
– Или иди с нами пешком, или оставайся здесь!
– Мой конь тоже благородного происхождения и потому лучше тебя годится мне в товарищи, – сказал де-Гравиль, – но я уступаю необходимости… заметь это: что я уступаю только необходимости! Я не хочу, чтобы о Вильгельме Малье де-Гравиле думали, что он по доброй воле пошел пешком в битву.
Он попробовал, можно ли свободно вынуть меч из ножен, крепче затянул панцирь и последовал за отрядом.
Какой-то валлиец служил им проводником. Он был подданным одного из королей-вассалов, подчиненных Англии, и ненавидел Гриффита гораздо больше, чем саксонцев.
Дорога шла по берегу конвайской реки. Нигде не виднелось ни одного человеческого существа; на горных хребтах не было ни одной козы; на лугах ни коров, ни овец; вся эта мертвая пустыня производила тяжелое впечатление на идущих. Дома, мимо которых им пришлось пройти, были давно уж брошены владельцами; одним словом, все свидетельствовало, что тут прошел Гарольд-победитель.
Наконец, достигли древнего Коновиума, который теперь носит название Каргена. Там еще возвышались громадные развалины римских зданий: невероятно высокие и широкие стены, полуразрушенные башни, остатки обширных бань и довольно хорошо сохранившийся укрепленный замок. На крыше его развевалось знамя Гарольда; река, протекавшая мимо него, была покрыта барками, а берег запружен воинами.
Малье де-Гравиль страшно был измучен тяжестью своего панциря, но решился скорее умереть от изнеможения, чем сознаться, что Сексвольф был совершенно прав, советуя ему не надевать это железное облачение. Он, скрепя сердце, подбежал к одной группе, в которой заметил своего старого знакомого Годрита.
– Вот так счастье! – воскликнул он, снимая свой громадный шлем и крепко пожимая руку тана. – Вот так счастье, мой добрый Годри! Ты помнишь Малье де-Гравиля? Вот он, несчастный, сам перед тобой в этом невзрачном костюме, пеший, в сопровождении несносных мужиков.
– Здравствуй! – произнес Годрит, смутившийся немного при виде де-Гравиля. – Какими это судьбами ты попал сюда?.. Кого ты тут ищешь?
– Графа Гарольда, любезный Годри; надеюсь, что он здесь.
– Нет… впрочем, он недалеко отсюда, в крепости, что при устье реки Каэр-джиффина[16]. Если желаешь видеть его, то садись в лодку: ты можешь прибыть туда еще до сумерек.
– Не будет ли скоро битвы? – спросил рыцарь. – Тот плут обманул меня: обещал опасности, а между тем нам не встретилась ни одна душа.
– Метла Гарольда метет так чисто, что после нее уже ничего не остается, – ответил Годрит с улыбкой. – Ты еще, пожалуй, успеешь быть свидетелем смерти валлийского льва. Мы затравили его, наконец, до последней крайности; ему остается только отдаться в наши руки или кончить жизнь голодной смертью… Погляди, – продолжал молодой тан, указывая на вершину Пенмаен-Мавра. – Даже отсюда можно рассмотреть что-то серое и неясное на чистом небе.
– Неужели ты думаешь, что я еще так неопытен в осадах, что глаз мой не различит башен?.. Высоки и массивны они, хотя кажутся отсюда тоньше матч и ниже столбов, стоящих по дороге, – сказал де-Гравиль.
– На этом утесе и в этих укреплениях находится Гриффит с небольшим отрядом валлийцев. Он не ускользнет от нас; корабли наши сторожат все берега, а войска наши занимают все проходы. Лазутчики не дремлют ни днем, ни ночью. По всем холмам расставлены наши часовые: если бы Гриффиту вздумалось сойти, сигнальные огни вспыхнут на всех постах и окружат его огненным кольцом… Из страны в страну шли по следам его… пробираясь через леса, ущелья и болота, от Гирфорда до Карлеона, от Карлеона до Мильфорда, от последнего до Снеудона, и успели-таки загнать его в эту твердыню, сооруженную, как говорят, повелителями ада. Битвы и стычки причинили-таки немало ему вреда. Ты, по всей вероятности, видел следы его там, где стоит камень, возвещающий победу графа Гарольда.
– Этот Гриффит – храбрый витязь и настоящий король, – произнес с восторгом де-Гравиль; – но признаюсь, что касается меня, то я отношусь с состраданием к побежденному герою и чту победителя… Хотя я еще не совсем успел ознакомиться с этой дикой страной, однако из виденного могу судить, что только вождь, обладающий неутомимой твердостью и очень знакомый с военным искусством, мог покорить страну, где каждый утес равносилен неприступной крепости.
– В этом, кажется, хорошо убедился твой земляк граф Рольф, проговорил молодой тан с улыбкой, – валлийцы разбили его наголову и по весьма простой причине: ему непременно хотелось употреблять коней там, где никакой конь не в силах взобраться, и одевать людей в тяжелые доспехи, чтобы драться с людьми увертливыми как ласточки, которые то шмыгают по земле, то возносятся за облака. Гарольд поступил разумнее: он обратил наших саксонцев в валлийцев, научил их ползти, прыгать и карабкаться, как их противники… Это была в полном смысле птичья война, и вот остался орел, один в своем последнем гнезде.
– Походы, кажется, развили в тебе дар красноречия, мессир Годри, проговорил рыцарь с видом покровительственного одобрения. – Однако мне кажется, что немного легкой конницы…
– Выбралось бы на этот утес? – перебил тан с усмешкой, указывая на вершину Пенмаен-Мавра.
Рыцарь взглянул и замолчал, но подумал про себя:
«А ведь этот Сексвольф вовсе не такой дурак, как я предполагал!»
Часть седьмая
Король Валлийский
Глава I
Заходящее солнце окрашивало золотистым светом широкую Конвайскую бухту. Тогда тут еще не было великолепного дворца Эдуарда Плантагенета, составляющего ныне предмет величайшей гордости всех валлийцев, но зато там находилась грубо выстроенная крепость, окруженная развалинами какого-то древнего города; напротив этих развалин, на громадной горе Гогарт, величественно возвышались руины столицы одного из римских императоров, несколько веков тому назад разрушенной молнией.
Все эти остатки прежнего римского величия придавали этой местности торжественный характер, в особенности если принять еще во внимание, что в этих развалинах укрывался храбрый король, потомок одного из древнейших северных родов, ожидавший тут приближения своего последнего часа.
Не эти мысли бродили в голове наблюдательного де-Гравиля, осматривавшего прелестную картину, расстилавшуюся перед ним.
«Тут гораздо больше римских развалин, чем у саксонцев, – думал он. – А если настоящее поколение не в состоянии поддержать, хоть немного, прошлую славу, то его в будущем ожидает один позор, одно угнетение».
