Лично Сюзанной Мишель занимался с большой осторожностью, может быть преувеличенной, из боязни быть навязчивым. Когда, вспоминая о своих привилегиях жениха, — если этого требовали светские приличия, — он брал под руку молодую девушку или каким-нибудь другим способом выражал ей свое внимание, она его обыкновенно встречала так же удивленно, как и дружески.
ее улыбка обозначала тогда почти следующее: „ах! да ведь вы здесь… я очень этому рада!“ Он на нее впрочем совсем не сердился. ее постоянное радостное оживление занимало его иногда, как нечто совершенно ему непонятное. Но лучшим моментам своего „товарищества“ с Сюзанной он обязан был тем свиданиям с глазу на глаз, которые все стали находить естественными.
Мисс Северн была неустрашимая наездница. Три раза в неделю верхом на красивой бурой лошади, полученной однажды вместо букета от ее жениха, она вместе с ним объезжала окрестности Ривайера. И это были безумно-восхитительные поездки в открытом поле или по лесу, длинные разговоры под ритм равномерных шагов лошадей.
Эти прогулки в утренние, мирные и прохладные часы доставляли успокоение Сюзанне и Мишелю, одной — отдых от удовольствий, другому — от работ.
Однако, Тремору трудно было привыкнуть к „трансатлантическими манерам“ молодой девушки.
Так, он с большим трудом согласился на ее одинокие прогулки по полям или в лесу. Сотни раз Колетта предлагала провожатого, но американочка вооружалась против всякого стеснения в этих случаях и ей пришлось уступить. Мишель, решивший вообще не брать на себя роли опекуна, чувствовал себя тем менее имеющим на это право в одном исключительном случае, который его глубоко трогал тем постоянством, с каким эта ветреная Сюзанна отдавала каждую неделю бедной семье, жившей у опушки леса, лучшее чем деньги — несколько часов своей веселой жизни.
Однажды она изложила свои теории насчет благотворительности.
— Видите ли, Мишель, благотворительные заведения недостаточны, нужно им помогать, оказывая личную помощь, но помощь разумную, не разбрасывая беспорядочно свои средства, помогать, может быть, самому ограниченному числу бедных — все зависит от суммы, которой располагаешь, — помогать им и посвящать им также хотя немного своего времени и своего сердца. Я небогата, но я могла бы прекрасно раздать здесь или там монету в десять су, пару чулок, платьице… Чтобы получилось, если бы я так поступала? Помощь, которую я приносила бы каждому из этих бедняков, была бы настолько незначительна, что их нищета не была бы нисколько облегчена. Вместо этого, я избрала одну семью, семью Мишо, и все монеты в 10 су, всю одежду, все время, которое я могу дать, я им даю. Это немного, я знаю, — и я не хвалюсь, что избавляю их от нужды, своих бедняков — деда и внучку, работающих насколько хватает их слабых сил, чтобы заменить подле дряхлой бабушки и еще малолетних детей, умерших отца и мать, — но у меня по крайней мере есть радостное сознание, что удается облегчить немного их бремя. Они рады меня видеть, я им даю советы… да, сударь, и очень хорошие советы! Я разговариваю со старухой, я браню малюток, когда они грязные, я даже сама их иногда мою! Затем, когда они послушны, я им приношу гостинцев, а в это время Марсьенн, старшая дочь, очень искусная кружевница, работает не отрываясь… Кажется, дети стали более послушными в школе с тех пор, как я проверяю баллы, и дедушка утверждает, что все стало в доме более благообразно с тех пор, как я научила Марсьенну хорошо убирать комнаты и ставить цветы в каменные горшки. Дедушке нравится видеть в доме цветы.
Да, да, прибавила Сюзи, видя, что Мишель улыбается, что это ему нравится… Я не поэтична, и однако мне кажется, что не мешает примешивать к жизни бедных людей крупицы самой простой поэзии. Это еще идея моей бабушки! Я также снабдила Мишо книгами, не фабричным изделием, а забавными историями, живыми… Таким образом, они хоть на момент отвлекаются от своей монотонной жизни. Право, Мишель, у меня сознание, что я сделала добро Мишо… А через них я доставила себе столько удовольствия!
Это исповедание своих убеждений восхитило Мишеля. Кукла имела не только хорошо уравновешенный ум. Она имела сердце, а сердце и ум соединялись в желании и совершении добра. Он был снисходителен к велосипедистке, делавшей добрые дела, и устроил так, что монеты в 10 су стали гораздо многочисленнее в кошельке, который предназначался Сюзанной Мишо. Но он выказал себя менее податливым к „американизму“ своей невесты, когда он ее увидел однажды вечером, после обеда в Кастельфлоре танцующей „skirt-dance“ перед двадцатью лицами с самоуверенностью и мастерством, смутившими его.
Этот „танец юбки“, движения которого приближаются довольно близко к иллюстрированным Лойей Фюллер[29] и производящим с некоторых пор фурор в Англии и в Америке, был одним из больших талантов мисс Северн. Она его танцевала без усилий, легко, с трепетной грацией порхающей бабочки, в своей длинной, развевающейся фуляровой блузе цвета „mauve“, около 20 метров в окружности, которая поднималась при движении ее рук, образуя как бы два крыла, и действительно вызывала представление о бабочке, большой красивой бабочке. Моментами поза ее рук, головы, откинутой назад, ноги, согнутой для скользящего па, обрисовывали под шелковистой материей изящное совершенство бюста, талии, всего этого тонкого и стройного тела, и сообразно фигурам танца, хорошенькая кокетливая головка с сияющими от радости глазами качалась улыбающаяся или пряталась наполовину в складки платья „mauve“… Очаровательное зрелище!
Было невозможно отрицать наивную и вместе с тем женственную прелесть этого грациозного создания, так же совершенно невозможно не любоваться, хотя бы помимо воли, восхитительной живой маленькой статуэткой, окруженной обширным и мягким одеянием. Мишель должен был сознаться себе самому в могуществе этого очарования, которому он не мог не подчиниться, но он вспомнил, что и другие были тут, кроме него; ему казалось, что он читал в их глазах то, что он испытывал сам, и мысль эта стала ему ненавистна, возмутила его неожиданно, причинив ему почти ощущение физической боли.
Момент спустя, Сюзанна случайно очутилась возле молодого человека, и она увидела, что он не разделял общего восторга.
— Какой вы, однако, угрюмый! — заметила она весело, еще возбужденная своим триумфом.
Мишель упрямо уставился глазами на ковер; наконец он поднял голову.
— Послушайте, Сюзи, — сказал он, — этот танец мне настолько не понравился, что разве только будучи более лицемерным, чем это в моей натуре, я бы мог вас за него похвалить.
— „Skirt-dance“ вас шокирует, дорогой? Но ведь только это и видишь во всех гостиных.
