левому крылу, а по отношению ко всем своим врагам и противникам справа. (Аплодисменты со стороны большевиков.) Это было первым фактором, которого у нас нет. Второй момент был следующий: около каждого генерала стоял эмиссар, и знали генералы и знал генералитет, что за каждый свой шаг, за каждое своё действие они отвечают головой; знали они, что за каждый свой шаг они отвечают перед революционными низами».
К концу своей речи Крыленко осмелел и объявил: «если выдвигается вопрос о наступлении, то я отвечу: наступление сейчас не нужно!» (Голоса: «Трус!» Шум. «Это трусость».); «в ответ на ваш проект законов, которым вы грозите отдавать под суд, я отвечу: меня привлекали в войска Николая II, и я сказал и написал, – этот документ хранится в полку: полагаю, что не принесу особой пользы, служа в войсках его императорского величества. Я не испугался тогда Николая II и не испугаюсь сейчас и вас, товарищи».
Эсер Подвицкий [81] резко раскритиковал Крыленко. Он сказал, что когда некоторые части армии ставят вопрос об активных действиях, это мешают им сохранить единство революционной воли. Они считают, что наступательные действия являются «попыткой снять с очереди вопрос о задачах революции, о платформе мира, о целях войны» и в условиях, когда власть не находится целиком в руках Совета Р. и Кр. Д., активизация армии, по мнению большевиков, играет на руку империалистам. Согласиться с этой позицией невозможно, поскольку она нарушает единство воли. Соответствующая тактика ведет к разъединению и является своего рода вымогательством. Аргументы «левой части» съезда нелепы:
якобы, пока французское и английское правительства не отказались от завоевательных целей войны, мы не можем принять участие в ней. В действительности выбор возможен только из двух вариантов: либо поддержка германского империализма путем отказа от всех активных действий на фронте, либо участие в войне.
Луначарский (93) в ответ продолжал гнуть линию большевиков: вопрос о войне неотделим от вопроса о власти: «вне перехода власти в руки демократии при том типе власти, который вы уже избрали, мы никакого реального пути для быстрого окончания этой войны не видим».
Оратор счел противоречием тот факт, что Керенский не видит большой разницы между французским премьерминистром Рибо и лидером немецких социалистов Шейдеманом, исходя из условий мира, которые наметил последний. Поскольку все признают, что одной лишь дипломатии недостаточно, то предполагается сговор с социалистами – с тем же Шейдеманом, который от Рибо не отличается. Но «замена зависимости от Рибо зависимостью от Шейдемана не есть решение вопроса».
«Если бы империалистические правительства предпочли выйти целыми из поднятой ими катастрофы путем чьей-нибудь победы, каждое надеясь, что, увенчанное венком победы, оно, перед лицом своей собственной, требующей ответа, страны, спасет свою власть». Что касается социалистов, которых планируют собрать на конференцию, то «каждый будет действовать, как дипломатический агент своей империалистической державы».
Луначарский фактически признается в том, что большевики опираются на чистую фантазию, не имея никаких данных о том, что мировая революция вот-вот разразится: «Потребовалось бы действительно глубокое знакомство с фактами западноевропейской жизни, потребовалось бы проследить, насколько растет недовольство в массах демократических всех этих стран, насколько растет оппозиция в социалистических партиях Западной Европы, чтобы мы могли с фактами в руках показать, действительно ли решительные действия со стороны России способны на развитие огромной силы протеста против войны. Но мы в значительной степени лишены этой возможности. (…) Но мы утверждаем на основании того, что нам известно из западноевропейского опыта, что надежда на этот расчет, на то, что революционное движение избиваемых и истребляемых народов с каждой неделей, с каждым месяцем достигает всё большего напряжения, и что произойдет взрыв, быть может, столь же неожиданный, как был неожиданный революционный взрыв в России».
Оправдание позиции большевиков оратор видит в том, что другие тоже фантазируют: «так как все другие надежды по существу представляют туман, в котором вы идете, не зная куда, к пропасти, в которую вы свалитесь». И предлагает рисковать: «в отчаянном случае, – а Россия стоит в отчаянном положении, – надо уметь дерзать».
Меньшевик и фронтовик Печерский (93) нанес очередной удар по позициям большевиков, которые на практике показали, что не собираются никому и ни в чём уступать и кому-либо подчиняться: «Если мы, действительно, тот революционный парламент, на который указывал Троцкий и другие товарищи большевики, если то решение, которое мы примем, является решением революционной демократии России, то из этих решений нужно делать соответствующие выводы, и, значит, эти выводы должны быть обязательны для всей демократии, ибо, товарищи, если мы исходим из того положения, что те решения, которые мы здесь принимаем, необязательны, тогда, товарищи, нам незачем было бы собираться, незачем было бы тратить драгоценное время, когда мы нужны в окопах». Оратор обратился к большевикам: считают ли они возможным вносить дезорганизацию в армию, несмотря на решения Съезда? И фактически ответил: лозунги большевиков ведут к разгрому армии. Он призвал к единству революционной воли, не понимая, что эта «воля» и есть средство разрушения армии и военного поражения страны. Просто большевики были последовательны в стремлении нанести вред России, в сравнении с прочей «революционной демократией».
Эсер Никаноров [82] оказался делегатом от той же армии, что и Крыленко. Он заявил, что Крыленко не трус, но слишком верит в то, о чём думает, отчего теряет доверие солдатской массы. Его полковые резолюции – явно не солдатские. И сам зачитывает резолюции, принятые на дивизионных Съездах, а потом на общекорпусном Съезде, где присутствовало 20 000 солдат (в стенограмме тексты не сохранились, в архивах – тоже). Эти резолюции опровергли всё, что было сказано Крыленко. Также Никаноров опроверг рассказ Крыленко о каком-то революционном энтузиазме в окопах после Февральского переворота. В окопах вопрос о войне всегда превращается в вопрос о мире, и это было ещё до переворота. Революционные настроения на фронте были таковы: «дезорганизующие начала захватили было окопную армию, тогда слишком прямолинейно и слишком примитивно был всей солдатской массой поставлен вопрос о мире: мы устали, изголодались, измотались, мы хотим мира, мы не хотим никого слушать, мы хотим домой». Никакие идейные течения здесь значения не имели. Два месяца братаний и перемирия не дали ничего. Немцы воспользовались этим, чтобы перебросить свои силы на Западный фронт. И поэтому возникла ситуация, которая, по мнению оратора, обещает победное наступление – и это средство достижения мира понято на фронте.
Меньшевик Сухов (134) обращается к большевикам: «по тонкой пленке полусоциалистического большевизма масс уже начинает проявляться лицо хаотического анархизма. Когда вам кажется, что вы ведете массы за собой, то, может быть,
