пехотинец? Хммм, – промычала она, целуя его. Наконец отстранилась. – Может быть, как лётчик?
Он поцеловал её и нежно-нежно коснулся её рук, её щёк, её шеи. Он знал, что не стоит сразу лезть руками туда, куда так хотелось.
– У меня ещё одно тёплое пиво осталось, – предложил он.
– Пей. Я не хочу.
Джеймс сел напротив водительской двери, а она – напротив своей. Он был рад, что солнце садится, – не надо было париться о том, как он выглядит. Иногда он не был уверен, что у него на лице есть хоть какое-то осмысленное выражение.
Теперь ему приспичило рыгнуть. Джеймс просто взял и без всякого стеснения дал волю отрыжке, после чего воскликнул:
– Привет от желудка!
Стиви полюбопытствовала:
– А твой папа в тюрьме, правда?
– Это с чего ты это взяла?
– А что, нет?
– Не, это скорее про моего отчима, – сказал Джеймс. – Вообще он просто чувак какой-то левый. В том, что он в нашей жизни вообще появился, мамка моя виновата, не я.
– А твой настоящий папа служит в армии, да?
Джеймс облокотился руками на руль и опёрся на них подбородком, глядя наружу… Так, теперь ей вдруг взбрело в голову, что они должны выложить друг другу самые грязные тайны.
Он вышел, завернул за кустик и отлил. Солнце закатилось за гору Верблюжий Горб на юго-западе. Небо над головой ещё было чисто-голубым, а затем у горизонта окрасилось немного другим оттенком, таким розовато-жёлтым, который исчезал, если внимательно приглядеться.
Сидя вновь в грузовике рядом с ней, он объявил:
– Ну что ж, я только что принял решение: запишусь в сухопутные войска.
– Реально? В сухопутные войска, да?
– Ну а то.
– А что потом? Получишь какую-то специализацию?
– Собираюсь ехать во Вьетнам.
– А там что?
– А там замочу дохуя людишек.
– Боже, – воскликнула она. – Ты сейчас не с парнями, знаешь ли. Я вообще-то девушка.
– Виноват, мэм!
Стиви положила ладонь ему на шею и ласково погладила пальцами по волосам. Он выпрямил спину, чтобы она прекратила.
– Какие ужасные вещи ты говоришь, Джеймс.
– Что?
– То, что ты сказал.
– Да вырвалось просто. Я не хотел… то есть не имел в виду ничего такого.
– Тогда не говори так.
– Ну блин… Ты правда думаешь, что я такой злой?
– У каждого есть тёмная сторона. Просто не надо её подпитывать, пока не разрослась.
Они снова поцеловались.
– Ладно, проехали, – сказал он, – чего тебе сейчас хочется?
– Чего… Не знаю. У нас есть бензин?
– Ну а то.
Его взволновало то, что она сказала «у нас».
– Давай покружим по району и посмотрим, что вообще происходит.
– Давай тогда выберем дорогу подлиннее.
Это значило, что он сможет серьёзно к ней подкатить.
– Ладно.
Это значило, что она не возражает.
Уже в темноте Джеймс остановился перед домом, и тогда же с работы вернулась мать на «шевике» Тома Муни с откидным верхом – она смотрела в окно с пассажирского сидения: рот у матери был рассеянно приоткрыт, лицо скрывалось под потрёпанной соломенной шляпой, а шею защищала бандана. Муни помахал Джеймсу, и Джеймс уронил окурок на землю, притоптал каблуком и помахал в ответ. К этому времени «шевик» уже уехал.
Мать так и вошла домой, не сказав сыну ни слова – это молчание было необычно, но очень его обрадовало.
Длилось оно, пока он не последовал за ней на кухню.
– Если думаешь, будто я не умоталась на этой ферме, так подойди потрогай, как вот тут на руке мышца дёргается. Достанет у меня сил разогреть банку супа, так ты лучше поешь. Не заставляй меня суетиться, сядь себе да о чём-нибудь помечтай. – Она включила на кухне свет и встала под лампой, маленькая и выдохшаяся. – У меня палка колбасы есть и помидорчиков тоже вот немного. Бутерброд хочешь? Садись, приготовлю нам супа и бутербродов. А где Беррис?
– Кто?
– Сейчас объявится. Он же у нас вечно голодный. Я пока донашивала его до срока, вес потеряла. В начале весила сто девятнадцать фунтов, а на девятом месяце похудела до ста одиннадцати[43]. Кормился он на мне изнутри-то. – Утирая лицо, она вымазала его грязью с ладони.
– Мам, ты руки-то хоть мой перед готовкой.
– О, господи, – вздохнула она. – Вот дела-то, настолько умоталась, что аж себя не помню. Так, открой мне банку, сыночка.
Они сели есть арахисовую пасту, варенье и суп «Кэмпбелл» прямо из банки.
– Давай-ка я помидорчик разрежу.
– Я только что поел. Мне уже не хочется.
– Овощи надо кушать, овощи – они полезные.
– Так вон в супе овощи есть. Он ведь и называется «Суп овощной».
– Ты не убегай. Я поговорить с тобой хочу. Когда у тебя летние каникулы начинаются?
– Сегодня был последний день уроков.
– Так приходи тогда работать на ферме.
– Ну не знаю.
– Не знает он, ты смотри! Как денюжки тратить, так всё он знает, а как заработать хоть чего-нибудь, так не знает он, ишь какой!
– Я подумывал про военную службу. Может, в армию пойду.
– Когда? Сейчас?
– Мне уже семнадцать.
– Семнадцать лет – ума нет.
– Биллу-младшему тоже семнадцать было. Ты за него подписалась.
– Полагаю, это ему не во вред пошло.
– Он, кстати, звонил сегодня.
– Звонил? Что рассказывал?
– Ничего особенного. Он в Гонолулу.
– Ни разу от него ни гроша не видела. Правда, не то чтобы я хоть раз об этом просила.
– Если попаду в армию, буду присылать тебе понемногу.
– Ну, разок-другой он отправлял кое-какие денюжки. Не регулярно. Но в последнее время – нет. А попросить я у него не могу – гордыня душит.
– Каждый расчётный день буду присылать понемногу. Клянусь, – пообещал Джеймс.
– Это ты уж сам решай.
– Так, значит, ты за меня подпишешься?
Она не ответила. Джеймс взял вилку и отправил в рот дольку помидора.
– Ты мне отправляй конверт каждый месяц, а я буду в нём деньги назад посылать.
– А с вербовщиками-то ты уже говорил?
– Поговорю.
– Когда?
– Поговорю.
– Когда поговоришь-то?
– В понедельник.
– Если в понедельник к вечеру у тебя будут документы и ты сможешь указать мне веские причины для службы, то я, может, и подпишусь. Но если ты только мечтаешь, тогда во вторник лучше просыпайся да езжай вместе со мной на ферму. Телефон у нас снова на линии, а за квартиру дай-то бог, чтобы было чем заплатить. Где же Беррис?
– Придёт, как проголодается.
– Он у нас вечно голодный, – вздохнула мать и принялась по второму разу твердить всё то же самое, потому что не говорить обо всём об этом она просто не могла.
Мать не умела молчать. Всё
