— Вот где у вас прокол.
Я последовал за его пальцем глазами. Из серебристой прорези на поверхности резины поднимались пузырьки воздуха. Похоже было на минеральную воду, только грязную.
— Смогут они отремонтировать? — спросил я. — В смысле, когда вернутся.
— Я и сам могу отремонтировать, — сказал парнишка.
Он вытащил шину из воды и поднес ее к какому-то станку. Шина была довольно большая для его роста; ему приходилось поддерживать ее коленом. Трущаяся шина оставляла черную грязь на его одежде, и без того кругом перемазанной грязью. Он сел за станок и нажал ногой на педаль, отчего шину обхватило несколько зажимов. Потом его нога нажала другую педаль, и шина с хлопком спустилась. Он принялся намазывать ее клеем из банки. Рука его при этом двигалась быстро, окуная и намазывая, кисточка так и мелькала туда-сюда. Исчезла та нарочитая манера, с которой он держался, подойдя к машине, — теперь ее затмила искренняя сосредоточенность мастера, знающего свое ремесло. Средний парнишка наблюдал за ним, стоя чуть поодаль. Младший парнишка тоже наблюдал. Оба следили за тем, как он взмахивает кисточкой, взглядами, полными восхищения — едва ли не страстного желания.
Он нажал ногой на педаль; станок повернулся между его ладоней на четверть оборота, и он мазнул клеем ближайший участок. Нажал на другую педаль, и колесо крутнулось обратно, так, чтобы он смог мазнуть участок с другой стороны от прокола. Намазав все, что хотел, он снова окунул руку в корыто, зачерпнул воды и похлопал по шине рукой, а мы трое все стояли, не двигаясь, и благоговейно, будто прихожане во время крещения, наблюдали за ним у купели.
Рука парнишки без усилий поднялась и щелкнула рукояткой сбоку от станка. Станок зашипел, его тиски выпустили мое колесо и скользнули обратно. Та же рука потянулась к плечу за синей трубкой, находившейся по соседству. Трубка висела чуть в стороне от поля его зрения, но помощь руке не требовалась — она точно знала, где трубка. Пальцы ее воткнули трубку в мою шину, большой надавил на стопор, внутрь потек воздух. Минуту спустя шина была заклеена, накачана и катилась по асфальту назад к моей машине. Он снова поднес ее к багажнику и положил обратно.
— Может, ее обратно надеть? — спросил я. — В смысле, чтобы ездить на ней?
— Нет. Оставьте как запаску. Их чередовать надо.
— Чередовать, ну да, — сказал я. — Хорошо.
Скажи он мне что угодно, я все равно ответил бы «Хорошо». Я постоял еще немного, глядя на него. Остальные тоже. Между двумя другими мальчишками как будто наступило перемирие. Через некоторое время я спросил его:
— Так что, тебе заплатить, или…
— Да. Мне заплатите. Десять фунтов.
Я заплатил ему десять фунтов. Вспомнив, что в бачке стеклоомывателя у меня пусто, я попросил его долить туда. Он бросил взгляд на среднего парнишку и слегка приподнял подбородок; средний парнишка бросился в мастерскую и вынес оттуда литр голубой жидкости, которую они с младшим залили мне в бачок стеклоомывателя, действуя на этот раз вместе, синхронно: младший держал крышку, пока средний заливал, потом передал крышку среднему, и тот ее закрутил, пока он, младший, относил пустую бутыль к ведру. Они закрыли мне капот, и я снова сел в машину.
Перед тем, как отъехать, я нажал на кнопку системы омывания стекла — убедиться, что она работает. На стекло должна была брызнуть жидкость, однако ничего не произошло. Я понажимал еще. Опять ничего. Я вышел, снова открыл капот и проверил бачок. Там было пусто.
— Все куда-то делось! — сказал я.
Мальчишки всмотрелись внутрь. Старший встал на колени и заглянул под машину.
— Пятна нет, — сказал он. — Не протекло. Должно тут быть.
Повернувшись к среднему мальчишке, он сказал:
— Сходи еще бутыль принеси.
Еще одну бутыль принесли и залили в бачок. Я снова сел в машину и нажал на кнопку системы омывания. Снова ничего не произошло — и снова, заглянув в бачок, мы обнаружили, что он пуст.
— Два литра! — сказал я. — Куда все делось?
Испарилось, улетучилось. И знаете что? Ощущение было замечательное. Не спрашивайте меня, почему — было, и все. Как будто у меня на глазах произошло чудо: материя — эти два литра жидкости — превратилась в не-материю; не в избыточную материю, беспорядок или хлам, но в чистую, бестелесную голубизну. Пресуществилась. Я взглянул на небо; оно было голубое и бесконечное. Я снова взглянул на парнишку. Его комбинезон и лицо были перемазаны грязью. Он принял на себя эту грязь, чтобы свершилось чудо, подобно христианскому мученику, которого бичуют, распинают, разрисовывают, словно каракулями, стигматами. Я почувствовал эйфорию — эйфорию и вдохновение.
— Если бы только… — начал я, но остановился.
— Что? — переспросил он.
— Если бы только все можно было…
Я снова умолк. Я знал, что хотел сказать. Стоя на месте и глядя на его чумазое лицо, я сказал ему:
— Спасибо.
Потом я сел в машину и повернул ключ зажигания в замке. Двигатель завелся — и в этот момент из приборной панели вырвался шквал голубой жидкости, вырвался и каскадами обрушился вниз. Хлестало из радиоприемника, из панели обогрева, из кнопки аварийной сигнализации, спидометра, счетчика пробега. Хлестало и обдавало меня с головы до пят: рубашку, ноги, пах.
10
Вместо того, чтобы как можно скорее выскочить из машины, я сидел, не мешая голубой жидкости хлестать и обдавать меня с головы до пят. Кончив хлестать, она начала струиться, потом сочиться, потом капать. Я продолжал безучастно сидеть, пока она не перестала течь. На это ушло много времени — стоило решить, будто она выжала себя всю до последней капли, как спустя несколько секунд она умудрялась выжать еще полкапли, а спустя еще несколько секунд — еще пол-полкапли.
Медленно, неуверенно подобравшись к машине, трое мальчишек вгляделись внутрь. Младший ахнул, увидев мои брюки, насквозь пропитанные липкой голубой жидкостью. Двое других ничего не сказали — только смотрели, не отрываясь. Я тоже смотрел, не отрываясь — все мы смотрели, не отрываясь, на приборную панель и на мои ноги. Долгое время мы так и оставались неподвижны. Потом я поехал обратно к себе.
Добравшись, я снял с себя мокрую одежду и принял ванну. Я лежал в ванне, глядя на трещину и размышляя о случившемся. Это было нечто очень печальное — не в обычном смысле слова, но в более крупном масштабе, в масштабе, в каком измеряются по-настоящему великие события, вроде исторических эпох или смерти звезд, — очень, очень печальное. Казалось, произошло чудо, чудо пресуществления — наперекор самим законам физики, законам, которые заставляли качели останавливаться, дверцы холодильников заедать, а большие, ничем не поддерживаемые предметы — падать с неба. Это чудо — этот триумф над материей — как будто бы случилось, а потом выяснилось, что ничего подобного — что оно провалилось, полностью, с треском, что его водные ошметки рухнули наземь, превратив сцену триумфального пуска в сцену бедствия, катастрофы. Да, это было очень печально.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
