— Сегодня воскресенье, и к тому же вечер. Да и вообще никто в это дело не будет вмешиваться. Сами должны решать.
— Ну что вы от меня хотите, золотко? Я стрелочник и выполняю утвержденную программу. Инициативу, конечно, от нас сейчас требуют, но ведь к этому привыкать надо. Хорошо вам, Афанасий Гаврилович…
Набатников еле сдерживался. Самым неприятным в этом разговоре было то, что в свое время, по долгу секретаря партийной организации, Набатникову пришлось заниматься персональным делом Медоварова, в результате чего тот получил выговор и был освобожден от работы в институте. Если сейчас чересчур нажимать на пострадавшего Толь Толича, то его друзья могут приписать Набатникову травлю, сведение личных счетов с осознавшим свою ошибку честным коммунистом, тем более что выговор с него давно сняли за самоотверженную и безупречную работу.
Этим умело пользовался и сам Медоваров. Тогда на партсобрании Набатников во всеуслышание признался, что за нечестный поступок в экспедиции в пылу раздражения оскорбил коммуниста Медоварова, назвав его «паршивым человеком». Толь Толич подал жалобу, и Набатникову пришлось извиниться перед обиженным.
А потом, когда по просьбе самого Набатникова на отчетно-выборном партсобрании его кандидатуру отвели, друзья Толь Толича пустили слух, что это неспроста, что где-то в более высоких инстанциях разобрались в деле Медоварова и предложили освободить профессора Набатникова от обязанностей секретаря партбюро. Слухи есть слухи, не до каждого они доходили, проверять смысла не было, к тому же Набатников уехал, а Медоваров вновь воскрес на руководящей должности. В НИИАП его даже выбрали в партбюро. Справедливость восторжествовала, и теперь Толь Толич мог разговаривать с бывшим своим врагом весьма снисходительно. — У вас все, Афанасий Гаврилович? А то меня здесь народ ждет. Готовлюсь к отлету.
— В Москву? Согласовывать?
— Зачем же? Все давно уже согласовано. Вместе с Поярковым к вам прилечу, Афанасий Гаврилович. Как положено: печати проверить, пломбы. Сам ведь ставил, сам и отвечать должен.
— Но сюда прилетел Борис Захарович. Вы что, ему не доверяете?
— Отнюдь, товарищ профессор. Только вот что-то там с аккумуляторами стряслось. С анализатором неблагополучно. По чьей вине? Нашей или временно прикомандированного к НИИАП товарища Дерябина? Проверим сообща, так сказать, для выяснения истины. Согласны?
— Хорошо, — отмахнулся Набатников. — Теперь скажите…
— Одну минуточку, — прервал его Толь Толич. — Разрешите взять с собой кое-кого из специалистов…
Но тут ему уже не дал договорить Афанасий Гаврилович.
— Меня это не интересует. Я не пойму вашего упорства. Почему вы противитесь подъему «Униона»? Есть какие-нибудь серьезные возражения, кроме тех, которые вы уже называли?
— Простите, товарищ профессор, но они не для телефонного разговора.
— Здесь Борис Захарович упоминал насчет двух парней… Это, что ли, вас останавливает?
— Шутки изволите шутить, Афанасий Гаврилович. Я сам проверял, с вашего разрешения.
— Но ведь они куда-то пропали? Матери Багрецова звонили?
— С вашего разрешения, сумели и это сделать. Днем она получила телеграмму от сына: «Жив, здоров. Привет от Люды».
— А кто такая Люда? Где она живет? Узнавали?
— Мы слежкой не можем заниматься, дорогой Афанасий Гаврилович. Не положено, здесь дело сугубо личное.
— Но если вы уверены, что этих данных вполне достаточно, что людей в диске нет, тогда чего же упорствовать?
— Ах, Афанасий Гаврилович, не жалеете вы нас, грешных. Простите, вызывает Москва. — В репродукторе послышался щелчок, и все замолкло.
Набатников бессильно откинулся на спинку стула.
— Ну что ты на это скажешь?
— А если он прав? — рассеянно поглаживая щеточку седых усов, сказал Борис Захарович. — Прав со своей точки зрения. Предположим, что из-за него ты упустил время и не смог исследовать… ну, вроде как необыкновенное явление природы. Завтра ты устроишь скандал, скажешь, что тебе мешают работать. Ну и что же? Кто-нибудь из начальства пожурит Медоварова — дескать, надо было пойти навстречу уважаемому профессору, и этим дело кончится. Так, собственно говоря, и рассуждает Медоваров. Но ему прекрасно известно, что ежели бы он взял на себя смелость нарушить утвержденную программу да, избави бог, здесь бы приключилась какая-нибудь неприятность… Кто тогда будет в ответе? Профессор Набатников?
— Да. Конечно.
— Ну и что же? В чем виноват профессор? Обыкновенный неудачный эксперимент. Мало ли чего не бывает, смягчающие вину обстоятельства и прочее. А Медоварова выгонят, да еще с треском… Зачем же ему рисковать?
Из громкоговорителя послышался долгий гудок, затем голос радиста:
— Афанасий Гаврилович, вы еще здесь? НИИАП спрашивает.
Через минуту сквозь провод протиснулся льстивый голосок Медоварова:
— Добился, добился, Афанасий Гаврилович. Все улажено. Передаю управление. Только не подведите меня. Осторожненько.
— С кем согласовали? — спросил Набатников.
— Замнем для ясности, Афанасий Гаврилович. Для вас я человек маленький, но ведь есть люди, которые и со мной считаются.
Набатников сразу подобрел и, уже посматривая на дверь, чтобы скорее бежать наверх, благодушно заметил:
— Ну что вы, Анатолий Анатольевич? Разве я когда-нибудь в этом сомневался?
Выходя из будки, Набатников повернулся к Борису Захаровичу:
— Неужели Медоваров запрашивал Москву? Звонил кому-нибудь домой? Или просто сам рискнул?
— Для риска у него должны быть очень серьезные основания. Во всяком случае, мне непонятна эта игра. Помните, как он медлил с отправкой? Вдруг звонок — и все решилось.
— Оставим его в покое, — перешагнув сразу через две ступеньки, сказал Набатников. — Смотрите…
Он остановился в дверях и, протягивая руки к самому яркому экрану, где бушевал весенний ливень, облегченно вздохнул:
— Все тот же. Летим к нему навстречу.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Теперь посмотрим, что делается наверху. До чего же подлая птица этот черный стервятник! Не будь его — все обошлось бы иначе.
Бабкин уже несколько раз окликал Димку, чтобы тот пришел в кабину и послушал работу ЭВ-2 и других приборов. Димка не отвечал. Обеспокоенный молчанием, Тимофей возвратился в коридор. Никого!
Синий сумеречный свет проникал сквозь люк и отражался на потолке бледным круглым пятном.
— Нашел время для шуток, — пробормотал Бабкин, стараясь подавить охватившее его волнение. — Димка! — со злостью крикнул он в темноту. И уже тревожно: — Димка!..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
