Алессандро Казираги оправился от болезни, чему в немалой степени способствовало его природное здоровье. Он тотчас же вернулся на работу, хотя заметил, что стал уже не таким, как прежде. Что-то с ним творилось неладное. Длительное бездействие и изнурительное лечение ослабили его силы, а напряжение, в котором он пребывал, гнев и страх подорвали дух. Но Алессандро решил доказать, что ничего не изменилось и ему по-прежнему нет равных.
С привычным криком «Раз-два, взяли!» тенчиты тянули по сходням толстые канаты. Их мускулы вздувались буграми, выступившие жилы едва не лопались от напряжения. Алессандро заметил, что глыба мрамора, которую они волокли, опасно накренилась на сходнях, потому что один из канатов лопнул. Но ведь он, Алессандро, с его непомерной силой, был здесь, на месте! Он все исправит, он не допустит до беды. Увы, его сила была уже не та, что прежде, — глыба опрокинула его. Он выжил. Он пережил столь страшные муки, что он охотно поменял бы их на смерть. Но он больше не звался Алессандро Казираги. Он стал Обрубком из Кандольи.
Гильдия тенчитов, следуя установленным правилам, предложила ему вспомоществование, предусмотренное для нетрудоспособных и вдов, оставшихся без кормильца, — скромное, но достаточное, чтобы не умереть с голоду.
Обрубок из Кандольи знал, что тенчиты ради этого пособия порой отказывали себе в куске хлеба. Гордость не позволила ему принять их помощь. Он предпочел уйти с Лагетто. На Соборной площади, на Корсия-дей-Серви, на Садовой, у стен замка Сфорца, то есть там, где было много людей, он воровал, делая вид, что просит милостыню.
Через какое-то время к нему вернулись силы, и этих сил хватило бы на четверых, но они были сосредоточены в человеке, от которого осталась половина. Он был способен голыми руками повалить на землю быка. Его друзья из плотников и кузнецов соорудили для него бадью-тележку на колесиках. Отталкиваясь руками, он передвигался со скоростью камня, выпущенного из пращи, по улицам и переулкам, пересекал мосты и площади, наводил ужас на прохожих и заставлял взбрыкивать даже самых смирных лошадей. И хохотал громко и вызывающе, пряча свое отчаяние.
Алессандро Казираги вызывал зависть и восхищение — Обрубок из Кандольи наводил ужас. И тот и другой требовали уважения к себе и ненавидели несправедливость.
По берегу Навильо тянулись складские здания, где хранился уголь. На верхних этажах этих зданий жили угольщики. Зимой здесь было темно и холодно, хотя местным углем отапливали весь Милан. Владельцы складов давно уже передали их в субаренду управляющему, который притеснял угольщиков, непомерно завышая плату за жилье. Когда бедняки не могли платить, городская стража выбрасывала их на улицу.
Этот бессовестный и безбожный управляющий был родом из папского государства, и звали его Мастро Тотаро, а за глаза называли Мастер-Каналья. Однажды туманным утром его нашли бездыханным под изображением Мадонны тенчитов: кто-то сломал ему шею. Все считали, что это акт высшей справедливости, совершенный руками Обрубка из Кандольи, самого сильного человека с контрады Лагетто, но никто не осмелился произнести это имя вслух. После краткого расследования было решено, что преступление совершено неизвестными, и дело сдали в архив.
Узнав об этом, Рибальдо вышел из укрытия, чтобы поговорить с Алессандро Казираги, потому что для населения Боттонуто этот калека мог сделать больше, чем сотня здоровых мужчин. С тех пор они постоянно поддерживали связь друг с другом.
Обрубку уже исполнилось двадцать пять лет. Он держал в своих могучих руках весь огромный район между собором, замком Сфорца и Порта-Чикка. Поэтому он быстро узнал кое-что о Саулине, пропавшей девочке, о которой расспрашивал Рибальдо. Теперь он рассказал другу все, что удалось выяснить. Они сидели в большой комнате, пили вино, а тенчиты на пристани тем временем разгружали розоватые глыбы мрамора из Кандольи для строительства и украшения собора.
— Ты уверен, что это была она? — спросил Рибальдо.
— Без сомнения, — ответил Обрубок. — Девочка, выпрыгнувшая из сена, в точности соответствует твоему описанию. Между прочим, мне о ней уже рассказывали.
— Кто рассказывал?
— Старый Захария. Сторож из таверны «Медведь». Он видел ее в таверне в сопровождении одного бродячего лекаря, снимавшего там номер.
— Лекарь притащил ее туда силой?
— Нет, она покорно шла за ним. Старый Захария решил, что она его родственница.
— Что еще?
— Ничего.
— Ты что-нибудь знаешь об этом лекаре?
— Звать его Анастазио Кальдерини. Накануне своего исчезновения он практиковал на контраде Санта-Маргерита.
— Что еще тебе известно? — не отставал Рибальдо.
— Он родом из Милана. Долгие годы отсутствовал, потом появился снова — плохо экипированный и явно нуждающийся в средствах.
— А теперь?
— Опять ударился в бега. И за номер не заплатил.
— Где же девочка?
— Она у Аньезе.
— У какой Аньезе?
— У сводницы Аньезе, и если она еще не получила свою порцию колотушек, значит, скоро получит.
— Ты должен вмешаться немедленно, — приказал Рибальдо.
— Ладно. А когда я ее найду, что с ней дальше делать?
Рибальдо вспомнил о встрече с Саулиной и ее покровительницей на большой дороге между Корте-Реджиной и Лорето.
— Приведи ее сюда, в твой дом.
— Ну, это нетрудно, — усмехнулся Обрубок.
— Но только держи ее крепко, — предупредил Рибальдо. — Меня предупреждали, что она увертлива, как уж.
— Хорошо, я доставлю ее сюда. Что дальше?
— Сегодня вечером я приду за ней. Хочу получить удовольствие, лично доставив ее к мадам Грассини. Любопытно взглянуть, какое у нее будет лицо.
— Ты знаком с любимой примадонной Бонапарте?
— Да, мы с ней познакомились, правда, не на благотворительном балу. Я остановил ее карету, — с дерзкой улыбкой объяснил Рибальдо.
Обрубок взглянул на него с восхищением.
— Наверняка у тебя есть свои причины так рисковать.
— Есть, — подтвердил Рибальдо. — Но мне кажется, у тебя они тоже есть.
— Но ты-то прямо заигрываешь с мадам гильотиной!
Рибальдо трижды плюнул через плечо от сглаза.
— Не каркай, — проворчал он. — О своей безопасности я сам позабочусь.
— Ладно, считай, что мы договорились, — кивнул Обрубок.
— Вот и хорошо, — кивнул Рибальдо, в последний раз чокнувшись с другом бокалом превосходного вина из бутылки, которую они распили по-братски.
— Твое здоровье, — ответил Обрубок.
Они осушили бокалы до дна.
— Возьми вот это, — Рибальдо вложил в ладонь другу кошелек с монетами.
