‹1814›
Элегия из Тибулла («Мессала! Без меня ты мчишься по волнам...»). Вольный перевод 3-й элегии (1-й книги) «Ibitis Aegaeas sine me, Messala, per undas...». Впервые — ПРП, ч. 4, стр. 204—211, с заглавием «Тибуллова элегия (кн. I, эл. 3)». С исправлениями — ССП, ч. 5, стр. 52—57; ВЕ, 1816, № 12, стр. 255—261. Печ. по «Опытам», стр. 19—26, с учетом правки ст. 69 и 108, сделанной Батюшковым при подготовке нового издания книги (ст. 108 был исправлен Батюшковым уже в «Опытах» на листе «Погрешностей и перемен»). Пушкин охарактеризовал стихотворение как «прекрасный перевод» (П, т. 12, стр. 259). Одобрительный отзыв Белинского см.: Б, т. 7, стр. 228 и 230.
Мессала — Марк Валерий Мессала Корвин (64 до н. э. — 9 н. э.) — римский оратор, поэт и государственный деятель, покровитель Тибулла.
Без меня ты мчишься по волнам. В начале элегии рассказывается о том, как в 30 г. до н. э., когда Мессала отправился в Азию, сопровождавший его Тибулл из-за нездоровья остался на острове Корфу.
Феакия — древнее название этого острова.
Миро — благовонное вещество.
Делия. Этим именем Тибулл называл свою возлюбленную Планию.
Фарийские — египетские.
Рало — плуг.
Сидонский багрец — пурпурная краска, производившаяся в финикийском городе Сидоне.
Нард — растение, из которого делали благовонное масло.
Киннамон — ароматическое растение (корица).
Адский пес — Цербер (греч. миф.).
Зеницы — зрачки.
Пряслица — прялка.
Пленный
("В местах, где Рона протекает...")
В местах, где Рона протекает По бархатным лугам,Где мирт душистый расцветает, Склонясь к ее водам,Где на горах роскошно зреет Янтарный виноград,Златый лимон на солнце рдеет И яворы шумят, —
В часы вечерния прохлады Любуяся рекой,Стоял, склоня на Рону взгляды С глубокою тоской,Добыча брани, русский пленный, Придонских честь сынов,С полей победы похищенный Один — толпой врагов.
«Шуми, — он пел, — волнами, Рона, И жатвы орошай,Но плеском волн — родного Дона Мне шум напоминай!Я в праздности теряю время, Душою в людстве сир;Мне жизнь — не жизнь, без славы — бремя, И пуст прекрасный мир!
Весна вокруг живит природу, Яснеет солнца свет,Всё славит счастье и свободу, Но мне свободы нет!Шуми, шуми волнами, Рона, И мне воспоминайНа берегах родного Дона Отчизны милый край!
Здесь прелесть — сельские девицы! Их взор огнем горитИ сквозь потупленны ресницы Мне радости сулит.Какие радости в чужбине? Они в родных краях;Они цветут в моей пустыне, И в дебрях, и в снегах.
Отдайте ж мне мою свободу! Отдайте край отцов,Отчизны вьюги, непогоду, На родине мой кров,Покрытый в зиму ярким снегом! Ах! дайте мне коня;Туда помчит он быстрым бегом И день и ночь меня!
На родину, в сей терем древний, Где ждет меня красаИ под окном в часы вечерни Глядит на небеса;О друге тайно помышляет... Иль робкою рукойКоня ретивого ласкает, Тебя, соратник мой!
Шуми, шуми волнами, Рона, И жатвы орошай;Но плеском волн — родного Дона Мне шум напоминай!О ветры, с полночи летите От родины моей,Вы, звезды севера, горите Изгнаннику светлей!»
Так пел наш пленник одинокой В виду лионских стен,Где юноше судьбой жестокой Назначен долгий плен.Он пел — у ног сверкала Рона, В ней месяц трепетал,И на златых верхах Лиона Луч солнца догорал.
‹1814›
Пленный. Впервые ПРП, ч. 2, стр. 269—272. Печ. по «Опытам», стр. 86—90. О творческой истории стихотворения Пушкин писал: «Лев Васильевич Давыдов в плену у французов говорил одной женщине «Rendez-moi mes frimas» ‹«Верните мне мои морозы»›. Батюшкову это подало мысль написать своего „Пленного“» (П, т. 12, стр. 266). Л. В. Давыдов (1792—1848), брат поэта-партизана Дениса Давыдова, как и Батюшков, был во время заграничного похода русской армии адъютантом генерала Н. Н. Раевского-старшего. Батюшков, познакомившийся с ним еще в 1810 или 1811 г., относил его к числу «храбрейших и лучших из товарищей» (Соч., т. 2, стр. 329).
С полей победы похищенный Один — толпой врагов. По свидетельству Пушкина, эти строки — «любимые стихи» Вяземского (П, т. 12, стр. 265). Последний тоже изобразил плен Давыдова в стихотворении «Русский пленник в стенах Парижа» (1815).
<О парижских женщинах>
("Пред ними истощает...")
Пред ними истощаетЛюбовь златой колчан.Всё в них обворожает:Походка, легкий стан,Полунагие рукиИ полный неги взор,И уст волшебны звуки,И страстный разговор, —Всё в них очарованье!А ножка... милый друг,Она — харит созданье,Кипридиных подруг.Для ножки сей, о вечны боги,Усейте розами дороги Иль пухом лебедей! Сам Фидий перед ней В восторге утопает, Поэт — на небесах, И труженик в слезах Молитву забывает!
25 апреля 1814
‹О парижских женщинах›. Впервые — «Памятник отечественных муз на 1827 г.», СПб., 1827, стр. 55. Входит в письмо Батюшкова к Дашкову от 25 апреля 1814 г. Сочинено в Париже, куда Батюшков попал при взятии города русской армией в 1814 г. Перед стихами говорится: «Я боюсь вам наскучить моими замечаниями. Но позвольте, мимоходом разумеется, похвалить женщин. Нет, они выше похвал, даже самые прелестницы».
Фидий (р. в начале V в. до н. э. — ум. ок. 432—431 до н. э.) — древнегреческий скульптор.
Тень друга
("Я берег покидал туманный Альбиона...")
Sunt aliquid manes: letum non omnia finit;
Luridaque evictos effugit umbra rogos.
Propertius
Души усопших — не призрак: смертью не все оканчивается; бледная тень ускользает, победив костер.
Проперций (лат.). —
Ред.
Я берег покидал туманный Альбиона:Казалось, он в волнах свинцовых утопал. За кораблем вилася Гальциона,И тихий глас ее пловцов увеселял. Вечерний ветр, валов плесканье,Однообразный шум, и трепет парусов, И кормчего на палубе взываньеКо страже, дремлющей под говором валов, — Всё сладкую задумчивость питало.Как очарованный, у мачты я стоял И сквозь туман и ночи покрывалоСветила Севера любезного искал. Вся мысль моя была в воспоминаньеПод небом сладостным отеческой земли, Но ветров шум и моря колыханьеНа вежды томное забвенье навели. Мечты сменялися мечтами,И вдруг... то был ли сон?.. предстал товарищ мне, Погибший в роковом огнеЗавидной смертию, над плейсскими струями. Но вид не страшен был; чело Глубоких ран не сохраняло,Как утро майское, веселием цвелоИ всё небесное душе напоминало.«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!Ты ль это? — я вскричал, — о воин вечно милый!Не я ли над твоей безвременной могилой,При страшном зареве Беллониных огней, Не я ли с верными друзьямиМечом на дереве твой подвиг начерталИ тень в небесную отчизну провождал С мольбой, рыданьем и слезами?Тень незабвенного! ответствуй, милый брат!Или протекшее всё было сон, мечтанье;Всё, всё — и бледный труп, могила и обряд,Свершенный дружбою в твое воспоминанье?О! молви слово мне! пускай знакомый звук Еще мой жадный слух ласкает,Пускай рука моя, о незабвенный друг! Твою с любовию сжимает...»И я летел к нему... Но горний дух исчезВ бездонной синеве безоблачных небес,Как дым, как метеор, как призрак полуночи, И сон покинул очи.
Всё спало вкруг меня под кровом тишины.Стихии грозные катилися безмолвны.При свете облаком подернутой луныЧуть веял ветерок, едва сверкали волны,Но сладостный покой бежал моих очей, И всё душа за призраком летела,Всё гостя горнего остановить хотела:Тебя, о милый брат! о лучший из друзей!
Июнь 1814
