группу социал-демократов им ориентироваться.
Однако массовки привлекали большую массу рабочих и создавали определённое политическое настроение. Рабочие на работе и дома обсуждали вопросы, дискутируемые на массовках. Мы устроили несколько небольших собраний рабочих, где Сергей толково излагал расхождения большевиков с меньшевиками. Несколько раз вели мы беседы с грузчиками и в правлении союза, стараясь привить им интерес к политическим вопросам.
Увидев меня на демонстрации грузчиков, полиция решила пресечь мою деятельность в богоспасаемой Керчи и стала меня внимательно выслеживать. Я скрывался и мало показывался на «бирже» и вообще на глаза широкой публике. Оставив на некоторое время грузчиков, я занялся опять караваном. Рабочий комитет, добытый с таким трудом, оказался, как я и предвидел, могучим оружием в руках рабочих каравана. Администрации не только не удалось никого уволить из рабочих, но комитет воспрепятствовал ей принять двух черносотенцев, которых она хотела просунуть в среду рабочих. Мы сделали попытку легализовать профсоюз моряков и подали градоначальнику заявление, на котором он написал: «Нет надобности». Пожалуй, он был прав: профсоюз особенно и не нуждался в легализации, а с точки зрения политической только выигрывал, как нелегальный.
Аpeст и побег
Несмотря на мою осторожность, я однажды вечером был арестован на улице и доставлен в участок. Документы мои были довольно сомнительные. Следователь пытался по ним навести справки, но волости, указанной в паспорте, вообще в природе не оказалось. И мне, кроме принадлежности к партии, предстояло получить и за бродяжничество четыре года арестантских рот.
За время моего сидения в полиции в Керчи произошло чрезвычайное событие, взволновавшее весь город: после моего ареста и невозможности установить мою личность охранка решила поприжать кое-кого из связанных со мною лиц. Привлечён к допросу был и мой квартирохозяин Василий Петров. Во время допроса его, по-видимому, припугнули, и Василий во время допроса умер от разрыва сердца. Рабочие Керчи устроили демонстративные похороны. Во время похорон полиция пыталась вмешаться в демонстрацию и сорвать её, даже была открыта стрельба. В ответ на стрельбу рабочие по окончании похорон повыбили в полицейских участках окна и поколотили нескольких полицейских. В этот день все полицейские участки были переполнены. В мою камеру также посадили несколько человек. В день похорон и на следующий день в городе происходили митинги. Прошёл слух, что грузчики хотят разгромить участки. Мне сообщили, что меня на следующий день хотят перевезти в тюрьму. Это мне не улыбалось, и я решил во что бы то ни стало бежать. Среда арестованных за демонстрацию был один весьма высокий детина, весьма добродушный и смелый. Я сообщил ему о моём намерении и просил его помочь мне. Он с удовольствием согласится. План побега я наметил такой: в углу двоpa было устроено «отхожее место», примыкавшее к высокой каменной стене. До крыши отхожего было метра три, и, только встав на плечи высокого человека, можно было зацепиться за выступ крыши и при известном усилии влезть на неё, а уже с крыши на стенку.
Вечером перед поверкой арестованные выпускались «оправляться». Во дворе стояли трое часовых-полицейских с винтовками. Когда нас выпустили, высокий товарищ пошёл впереди, а я немного сзади. Когда он дошёл до отхожего теста, остановился и немного присел, я быстро вскочил ему на плечи. Он выпрямился, я ухватился за выступ крыши, быстро подтянувшись, влез на крышу и мигом очутился на стенке. Часовые так растерялись, видя происходившее, что начали стрелять, когда я уже был на стенке. Я благополучно спрыгнул с высокой стены и, быстро промчавшись переплётами узких переулков, уже на другом конце города спрятался в зелени одного из огородов. Солнце уже скрылось. Я лежал в борозде. Надо мной нависли какие-то лопухи, прикрывая меня, как зонтами. Тело радостно касалось тёплой земли, сердце радостно билось.
Убежал. Недалеко проходила улица. Послышался конский топот, и верховая полиция галопом пронеслась мимо. Я прирос к земле и не шелохнулся, пока топот копыт не затих вдали. Я лежал, упиваясь завоёванной волей и терпеливо ждал ночи. Она по-южному внезапно спустилась на землю, и небо засверкало голубыми яркими звёздами, большими, как кулак. В кустах засвистал соловей. Я осторожно поднял из зелени голову и огляделся: было темно и казалось опасно. Я не решился подняться и прополз по борозде до конца огорода. У низкого каменного забора осторожно поднялся, прислушался. Стоял, не двигаясь, минут десять, потом осторожно перелез и пошёл по направлению к центру города. Скоро я достиг квартиры студента Васильева, члена керченской социал-демократической организации, осторожно перелез в их огород, подошёл к окнам хаты и постучал. На стук открыла окно старушка. Увидев меня, она тихо вскрикнула и быстро побежала открывать двери. Васильевы уже знали, оказывается, о моём побеге. Старушка приготовила ванну, дала мне свежее бельё, ботинки сына и предложила мне лечь спать.
— Я покараулю и, в случае чего, разбужу.
Я, однако, не понадеялся на доброту старушки и решил посидеть и дождаться прихода её сына. Васильев скоро пришёл и, увидев, с радости меня расцеловал.
— Вот здорово-то ты их расшевелил: всё вверх ногами переворачивают. У Горна, у Павла и у других, кто у них на учёте, облавой обыски делают. А ты вон, оказывается, где.
— Раз полиция пошла облавой по замеченным квартирам, значит и у тебя скоро будут. Надо смываться.
— Пожалуй, верно. Надо тебе перекочевать в Еникале: там ваших нет, и полиция едва ли туда скоро бросится.
Васильев повёл меня в Еникале к знакомому рабочему, где я решил на время укрыться. В эту же ночь полиция нагрянула и к Васильевым. Во время обыска обнаружили в грязном белье моё бельё, запачканное землёй. Хотя это прямым доказательством для полиции не могло служить, всё же она насторожилась и весьма тщательно допрашивала старушку и сына. В течение двух недель я скрывался, переходя из одной части города в другую. Выбраться из города не было возможности: на вокзале и на пристанях дежурили агенты, чистая же степь не позволяла выйти из города другими путями.
Наконец мне надоело бесконечное блуждание по городу, и я решил выбраться с помощью грузчиков-грузин, обслуживающих пассажирские пароходы. Пришёл седой старик грузин, социал-демократ, хорошо говоривший по-русски. Ему ещё до прихода ко мне сообщили, в чём дело. Он принёс мне грузинскую рабочую робу и ознакомил меня с планом, как выбраться. Пароход уходил в этот же день. Старик торопил идти. Я переоделся в робу, и мы отправились на пристань. В казарме старик тщательно подмазал меня мукой, переменил мой старый бульдог на наган, за который заставил меня тут же заплатить
