куда нас привезли, стояло ещё несколько грузовых машин и куча людей. Никто ничего не делал. И – главное – трудно было понять, что надо делать, не было видно никаких руководителей. Наконец, появился авиационный капитан, по всей видимости, из тыловиков, и начал произносить какие-то руководящие слова. Я обратился к нему за указаниями. Он, увидев в руках у некоторых моих моряков лопаты, махнул рукой в направлении на юг, к тайге, и сказал: – Снимайте дёрн, прокапывайте траншею. То же он приказал и другим, но другие, в основном, были без лопат. Отправили грузовик за лопатами.
Внезапно что-то ухнуло со страшной силой, и в небо поднялся смерч из пламени и дыма, который разлетелся в вышине, как гигантский фейерверк. Мы вздрогнули вместе с землей. – Штабель пятисоток, – убедительно сказал кто-то рядом, – уже шестой. Вскоре рвануло послабее, но тоже с фейерверком. – А это двухсотки, – сказал тот же голос. Мы копали, хотя было вполне очевидно, что это напрасный труд. Темнело и довольно быстро. Начали рваться пулеметные патроны в ящиках: тра-та-та-та… И так долго, долго, действительно, как пулемёт. Во времени это всё перемежалось – взрывы пятисоток, двухсоток, треск пулеметных патронов и даже, иногда, что-то похожее на повизгивание мин. Я про себя подумал, что при всех этих взрывах могут быть осколки, которые способны не только ранить, но и убить. Подумал, но вслух этой мысли не высказал. Где-то довольно близко (или это мне показалось?) рванул очередной штабель пятисоток и, как бы в ответ на свою мысль, я услышал подозрительный свист. – Товарищ лейтенант, это что, осколки? – спросил кто-то, находящийся рядом. – Наверное, – неопределенно ответил я, поняв сразу несколько истин. Во-первых, мы делаем абсолютно бесполезную работу. Во-вторых, в наступившей темноте мы потеряли ориентировку и оказались на территории склада. В-третьих – и это было, пожалуй, самое важное – мы находимся в мертвой зоне, осколки пролетают над нами. Для меня самого это было открытием, но что делать дальше, мне было неизвестно. Я приказал прекратить копать и всем лечь на землю. Это приказание, чувствовалось, было воспринято с большим удовлетворением. Сам я тоже лег. Так мы лежали минут десять, может быть пятнадцать, любуясь небывалым по величию и красоте зрелищем. Было совершенно темно. Огненные смерчи взлетали то там, то сям, разлетаясь на миллионы брызг. Как странные цикады, без конца трещали патроны. Такого фейерверка я не видел больше никогда, даже в самые грандиозные праздники. – Красота, – сказал кто-то, не удержавшись. А я думал. Я пытался принять решение. Вокруг уже никого не было, мы лежали у траншеи одни. Вернее, решение я уже принял, мне нужно было определить наивыгоднейшее направление отхода. Я посмотрел на небо: звезд не было видно; временами, правда, их становилось излишне много, и они освещали все небо. Но в темноте было видно зарево. Именно это зарево помогло определить мне путь отступления. Я скомандовал: – Отходим. Двигаться за мной, бегом, в колонну по одному. Впереди бегущего из виду не терять. Начало движения после очередного взрыва пятисоток. Ждать пришлось недолго. Бежали быстро. Дороги видно не было. Я несколько раз спотыкался. Минут через двадцать решил, что можно остановиться. Мы все собрались, пересчитались, никто не потерялся. Я приказал самому старшему из старшин (не помню кому) построить всех в колонну по два и повёл свой взвод к причалу, полагаясь на свою штурманскую интуицию. За нами всё время продолжало ухать и трещать, но мы шли какими-то тропинками, между деревьев и строений, и фейерверка, так восхитившего нас, уже не видели. В десятом часу вечера мы вернулись на корабль, и я узнал, что по военно-морской базе объявлена химическая тревога. Больше нас к тушению пожара не привлекали. До химскладов огонь не дошёл, говорили, что изменился ветер, и он, вроде бы, повернул на тайгу, а командующий ВВС СТОФ, генерал-майор авиации Г. Г. Дзюба, приказал поднять самолёты в воздух и тайгу пробомбить, отрезав огню путь. Может быть, так оно и было.
Что с нами стало
Прошло более шестидесяти лет. Мы – я имею в виду всех, кто служил и плавал на “Гижиге” в кампанию 1945 года – все разъехались, разобщились, растерялись и, конечно, из тех немногих, кто ещё остался жив, сильно постарели.
В апреле 2000 г. пятидесятипятилетие выпуска отмечали в командирском салоне крейсера “Аврора”. Все там уместились. Собралось всего девять человек однокашников. В апреле 2005 г., к шестидесятилетию, на квартире у одного из однокашников, Михаила Григорьевича Гордиенко, собралось только пятеро.
Собираясь на юбилейные встречи или просто встречаясь, мы, естественно, предаемся воспоминаниям, но, кроме этого, нередко обсуждаем проблемы Дальнего Востока. Живя в различных местах, мы ощущаем себя (как это может быть ни странно и ни нахально!) дальневосточниками. Я, например, до сих пор – и чем дальше, тем больше и глубже – интересуюсь деятельностью Геннадия Ивановича Невельского по освоению Приамурья. Часто заглядывая в его книгу “Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России”, я прихожу к выводу, что далеко не всем в России нужен был этот “крайний восток”. Невельской (при поддержке генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н.Муравьева), по сути, доказав отсутствие у Китая прав на владение левобережьем Амура и правобережьем Уссури, вынудил Николая II и Российское правительство (при активнейшем сопротивлении министра иностранных дел графа Нессельроде) приобрести для России огромный край площадью свыше миллиона квадратных километров и выход к морю из Восточной Сибири. Невельской, на свой страх и риск, 1(13) августа 1850 г. поднял над Приамурьем русский флаг, основал Николаевский пост, объявив собравшимся гилякам и манчжурам, что отныне Россия считает весь этот край с островом Сахалином своей принадлежностью. Нессельроде, возмущенный самовольными действиями Невельского, решил разжаловать его в матросы. Об этом состоялось постановление Особого комитета, был составлен соответствующий указ и прислан на подпись Николаю I. Последний, по ходатайству Н.Н.Муравьева, в присутствии вызванного им Невельского, разорвал приказ о разжаловании, вернул ему чин капитана 1-го ранга и вдел в петлицу Владимирский крест, сказав при этом: – Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен.
В дальнейшем участниками Амурской экспедиции основываются Константиновский пост (в нынешней Советской Гавани) и Муравьевский пост (в заливе Анива, около нынешнего Корсакова). Там также поднимаются российские флаги.
Действиями Амурской экспедиции была очень недовольна Российско-Американская компания. Она считала её своим “противником” и готова была придраться к любому случаю, чтобы что-то недодать, недослать и как-то насолить.
Вернувшись в Петербург в 1856 г. и представившись Александру II, незадолго до этого вступившему на престол, Невельской услышал от него, что Россия никогда не
