Тут я и поделился с Лахвостевым своими соображениями насчет того, что за личиной Парамонова скрывается некто, имеющий прямое отношение к городскому купечеству. Семен Андреевич в ответ обрадовал меня рассказом о том, что губные и сами это не хуже нас с ним понимают, а потому уже начали поиски в купеческой среде. Честно сказать, я тут не завидовал ни губным, ни купцам — их взаимная неприязнь, основанная на истовой вере губных в воровскую сущность купцов и столь же стойкой убежденности купцов в том, что губным от них только взятки и нужны, обещала тем и другим немало неприятностей самого разного свойства. Я же, когда мы с чаепитием закончили и готовились уже отойти ко сну, думал о другом.
Явный купеческий след, тянувшийся за фиктивной личностью Парамонова, нашептывал, что в деле могут иметь место и, так сказать, крайние методы конкуренции. Боюсь, придется еще долго и старательно разбираться, кому и на какие суммы перебегали дорожку Пригожев с Аникиным, и какое отношение к купеческим разборкам имел фон Бокт, раз уж и он у нас среди жертв. Тоже, знаете, работа не из приятных и ее будет, мягко говоря, много. Но!
Но против такой постановки вопроса молчаливо возражали три последних жертвы — Ермолаев, Лоор и Буткевич. Уж этих к конкурентным войнам никак не прислонить. Получалось, что три первых жертвы, Пригожев, фон Бокт и Аникин, вполне могли погибнуть в битве за деньги, а три последних, Ермолаев, Лоор и Буткевич — ну вот никак. И это при том, что губные клялись и божились — всех шестерых убил один и тот же душегуб. Ну вот как, как это могло сложиться?!
Как изрядный опыт моей прошлой жизни, так и тот, что успел накопиться в жизни этой, настойчиво говорили, что любая ситуация, какой бы сложной и запутанной она ни была, в основе своей имеет причину, понять и объяснить которую совсем не сложно. Поэтому я точно знал, что как только мы изловим маньяка и выявим причину его действий, то и тут все окажется простым и понятным. Вот только как бы это прояснение приблизить?
Стоп. А кого мы, собственно говоря, ловим? Маньяка, то есть человека с искаженными разумом и душой? Или расчетливого преступника, действующего по хитро продуманному плану для обеспечения своих неведомых нам интересов? Вот это вопросик…
Кое-как уняв волнение, охватившее меня от такого поворота моих размышлений, я попытался посчитать, в чью пользу говорят известные нам по данному делу факты.
Однозначно в пользу маньяка свидетельствовал единый типаж жертв, за исключением, понятно, Буткевича. Но он один, а жертв примерно одинаковой наружности — пять. Одинаковые орудия и способы убийства тоже голосовали за маньяка, тут даже Буткевич в строку приходился. Спонтанность (вслух бы не сказать, тут к таким словечкам еще не привыкли), установленная в случаях с фон Боктом, Ермолаевым и Лоором, и предвидение, которое я опознал в тех же убийствах — еше плюс версии о маньяке. Точнее, два плюса. Итого четыре голоса за маньяка. Минусы к «маньячной» версии — тот же Буткевич (хотя это еще как сказать) и четкое разделение жертв пополам по признаку отношения к купечеству — половина (купцы Пригожев и Аникин, а также чиновник Торговой палаты фон Бокт) такое отношение имела, а половина, включавшая мещан Ермолаева и Лоора вместе с армейским старшиной, а в прошлом губным стражником Буткевичем — нет. То есть маньяк набрал четыре плюса и два минуса, причем один из этих минусов можно было и списать. Неплохой результат, прямо скажем, очень даже неплохой.
Теперь поглядим, что у нас с расчетливым преступником, убивавшем ради своей корысти. Хм… Получалось, что ничего! Точнее, ничего, что можно было бы считать установленным фактом. Выгода от гибели Пригожева, фон Бокта и Аникина? А чья, простите? Бессонова, унаследовавшего деньги Аникина? Так у него железное алиби. Неустановленных лиц? Так надо их для начала установить.
Так что же, мы все-таки ищем маньяка? Да, помнится, приходило мне на ум, что маньяк мог и свою страсть к убийствам удовлетворять, и выгоду от них иметь. Но все же и в этом случае он прежде всего маньяк. А ключи к раскрытию его истинного лица и последующей поимке искать теперь можно аж в двух местах — выяснив, кто такой Парамонов, и найдя, где же и в чем пересекались маньяк и урядник губной стражи Буткевич. Интересно, если направлений поиска вдвое больше становится, вероятность находки от этого повышается или как?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Глава 22. Служебные тонкости
Старший губной пристав Поморцев встретил меня как родного, даже выскочил из-за стола мне навстречу, едва я переступил порог его кабинета.
— Алексей Филиппович! Рад, искренне рад снова вас видеть! Да вы прямо настоящий герой! — это он, я так понял, впечатлился моим «георгием». — Всыпали, стало быть, шведу, как оно положено!
Ну да, всыпали. Мне вот тоже всыпали, но я заострять внимание Поморцева на этом не стал, тем более он и сам, скосив глаза на мою трость и понимающе кивнув, перешел к животрепещущей теме.
— Нам когда Семен Андреевич сообщил, что вы ранены, мы все так переживали! — Хм, вот уж не думаю, что прямо-таки уж и все. Скорее всего, один Поморцев и переживал, со всеми остальными, с кем пересекался в городской губной управе, я не настолько тесно взаимодействовал, чтобы у них остались какие-то яркие обо мне воспоминания. А переживать за какого-то человека только на основе таких воспоминаний и можно. — А сам-то Семен Андреевич каков! Самолично со старшим Бразовским схватился! И ведь одолел же вора, натуральнейшим образом поджарил! И сам тоже пострадал, да… Такая вот она, государева служба-то, не просто так! Но за то и от государя честь да от людей почет! Вы-то теперь к нам снова?
— Я бы, Афанасий Петрович, в Крестовую управу пока что перебрался бы, — обозначить свой интерес я решил сразу. А чего тянуть?
— В Крестовую? — Поморцев перешел на деловой тон. — Говорил Семен Андреевич о таком вашем интересе, говорил, припоминаю. Не поясните подробнее?
— Маньяк Буткевича не просто же так убил, раз засаду на него устроил. Вот и хочу поискать, где и как они могли пересекаться. Наверняка же могли. Найду — легче будет и маньяка искать.
— Это да, — немного подумав, признал Поморцев. — Это вы, Алексей Филиппович, пожалуй, верно подметили. А мы тогда будем купчишек шерстить, глядишь, и там что найдется.
А вот это прямо подарок! Ценный причем подарок и своевременный. Такое разделение направлений поиска меня более чем устраивало. На городское купечество одного меня никак не хватит, а вот бумаги внимательно проглядеть, да поговорить с губными, а если кто найдется, то и со свидетелями — работа мне вполне по силам. Остается, правда, поиск полумифического Парамонова, но это снова к губным. Хотя… В его чисто фиктивной сущности губные уже убедились, так что искать будут не самого «Парамонова», а того, кому такая личина впору придется.
Поморцев озадачил дежурного дьяка приготовлением бумаги, каковая должна была обеспечить мне режим наибольшего благоприятствования в Крестовой губной управе, и пока приказание исполнялось, велел подать в кабинет чаю. За чаем мы немного поговорили о текущем положении. Афанасий Петрович считал, что войну шведы уже проиграли и дело оставалось за тем лишь, чтобы они сей неприятный для себя факт поскорее признали. Тут он выразил надежду, что таковому признанию поспособствует известная приверженность шведов к рациональному мышлению, на что у меня нашлось возражение, которым я и не замедлил поделиться.
— Знаете, Афанасий Петрович, — доверительно сказал я, — шведы, они же немцам близкая родня. А уж немцев я худо-бедно, но знаю, четыре с половиной года среди них прожил, и скажу вам, есть у их рационального мышления одна пренеприятнейшая для их соседей особенность. Если немцы, вполне рационально просчитав все, что им известно, решат, что победа окажется на их стороне, будет очень и очень сложно заставить их признать и принять противное. Шведов в бою я видел, и должен сказать, что наши северные соседи в таком подходе готовы проявить упорство и упрямство едва ли не большие, чем соседи западные. Впрочем, думаю, генерал-полковник Романов найдет, как и чем заставить шведов к тому самому рациональному мышлению поскорее обратиться.
