«Шею перебило, что ли? И… двигаться не смогу?..» – холодея от ужаса, подумал он.
В палате по-зимнему сумрачно, но время, судя по свету, дневное. Надо кого-то позвать, спросить… Узнать, что с ним!
Прямо перед Митей была дверь. Войдет же в нее кто-нибудь когда-нибудь!
Дверь словно подчинилась его ожиданию – открылась, и в палату вошел Антон.
– О, проснулся! – сказал он.
– Хорош сон! – проговорил Митя.
От слов, произнесенных вслух, от движения горла у него кольнуло в затылке. Он поморщился.
– Больно? – спросил Антон.
Его лицо сморщилось тоже – от сочувствия.
– Не больно, – ответил Митя. – Только не пойму ничего.
– А что непонятного? – Антон подошел к его кровати. – Тебя доской по затылку стукнуло. Если б не ты, мне бы ею башку снесло. Хотя нет, башки бы уже не было – ящиком бы раньше разгрохало.
Митю интересовало сейчас только, сможет он встать или нет, а вовсе не то, что привело его в больницу. То уже кончилось, что ж говорить? Он хотел спросить, что Антону известно о его будущем, но не успел.
Дверь открылась снова, и на пороге появился мужчина в халате. Митя подумал было, что это врач, и обрадовался – вот его и расспросит! – но потом заметил, что халат у этого мужчины надет поверх пиджака. Посетитель к кому-нибудь, значит.
– Проснулся? – спросил он точно как Антон. – Ну, здравствуй. Как себя чувствуешь, Митя?
Не только смысл его вопроса был такой же, как у Антона. Точно такие же были интонации, голос, да и лицом они были похожи. Но на всем облике Антонова отца лежал какой-то особенный… лоск, что ли? Тогда Митя не понимал, как это назвать, только потом нашел правильное определение. Это была уверенность в своей силе и значительности, появляющаяся во всем облике человека отчасти от его действительной незаурядности, отчасти от того, что он сумел стать большим начальником.
– Здравствуйте. Чувствую себя нормально, – ответил Митя. – Только встать не могу.
– В туалет надо? Сейчас санитарка судно принесет, – сказал Антонов отец.
– Да я сам…
– Сам полежи пока.
Это прозвучало обнадеживающе. Во всяком случае, означало вроде бы, что лежать или вставать – это дело определенного времени и даже зависит от Митиного желания.
– Лежать тебе здесь недолго, – подтверждая его догадку, сказал Антонов отец. – Позвоночник не сломан, но кое-какие проблемы с ним есть, так что торопиться не надо. Тебе специально снотворное ввели, чтобы ты в покое побыл. Еще в «Скорой».
– А гипс зачем? – спросил Митя.
– С той же целью. В покое побудешь, и все пройдет.
В его голосе звучала такая уверенность в каждом произносимом слове, что Митя в самом деле успокоился.
– Иван Савельевич, – представился Антонов отец. – Я тебе по гроб жизни обязан. Хоть и охламон у меня вырос, но не хотелось бы, чтоб его ящиком пришибло. Спасибо тебе!
Тон его был прост, но взгляд пронизывал насквозь. Он был непростой человек, Митя сразу это понял. Недюжинный – тогда это слово не пришло в голову, но, общаясь впоследствии с Иваном Савельевичем, он повторял его про себя часто.
– Ну, выздоравливай, – сказал тот. – Палата не ахти, зато врачи в Склифе хорошие. Потом на реабилитацию поедешь, там условия получше будут.
Он кивнул Мите и вышел. Антон остался.
– От меня отдельное спасибо, – сказал он.
– Обращайтесь, – усмехнулся Митя.
Антон засмеялся.
– Ты мне сразу понравился, – сказал он. – Правда, спасибо тебе.
– Да брось ты! Я ничего и не понял вообще.
– Ну, в данной ситуации важно не что понял, а что сделал.
– Слушай, а ты-то что на стройке делаешь? – спросил Митя.
Ему было неловко выслушивать благодарности, и он хотел переменить тему.
– Отец сослал, – ответил Антон.
– В каком смысле?
– В прямом. Слышал же – охламон, говорит. У меня история дурацкая вышла, с наркотой. Вообще-то не у меня, а у друзей, но менты не разбирались. От ментов отец отмазал, но недовольство выразил активно. А у него строительная компания. Ну и сослал на исправление трудом. Францу поручил следить, чтобы я дурака не валял.
Митя вспомнил, что Франц в самом деле нагружал Антона работой постоянно, не оставляя времени даже на перекуры. Вон оно что, значит!
– Педагогическая поэма, – хмыкнул Митя.
– Ты читал? – удивился Антон. – Меня-то мама еще в школе заставила, а тебе она как попалась?
«Педагогическая поэма» Макаренко попалась Мите в руки случайно, как и все другие книги, которых не было в школьной программе. Он просто брал их с библиотечных полок, читал первые страницы и понимал, будет или не будет читать дальше.
Этот навык использовался им широко: дружбу свою, даже просто общение с теми или иными людьми он пробовал и решал таким же образом.
Мимо Антона он, наверное, не прошел бы и без чрезвычайного происшествия. Но оно произошло и не просто ускорило их дружбу, а полностью переменило Митину жизнь.
Глава 16
В общежитие он вернулся только через месяц. Перелома позвоночника действительно не было, но трещина была, ею-то и занимались в санатории.
Заплатил за реабилитацию Антонов отец. Когда Митя увидел палату, в которую его поместили, и светлые коридоры, уставленные цветами, и немецкие аппараты для физиотерапии, то понял, что его месячной зарплаты на стройке хватило бы, наверное, дня на два такого лечения. И то вряд ли. Нельзя сказать, что его это как-то сильно уязвило. Митя знал, что денег у него нет, но знал также, что со временем они появятся. Не огромные, но достаточные для того, чтобы себя уважать. Нищета детства и юности могла бы повлиять на него гораздо серьезнее, совсем могла бы его разрушить, но повлияла вот так – заставив не мечтать о недостижимом, а прикладывать усилия к возможному. Правда, не к минимуму, а к максимуму возможного.
Занятия ему посещать разрешили, но о том, чтобы вернуться к работе на стройке, не могло быть и речи, во всяком случае в обозримой перспективе. На что жить, было в связи с этим непонятно. Хорошо хоть, последняя полученная зарплата не была потрачена из-за того, что он был в больнице и в санатории.
Митя приехал в общежитие утром. Сосед уже ушел на занятия. На письменном столе стояла сковородка, начисто вылизанная хлебной коркой. Никакой еды в общей хозяйственной тумбочке не обнаружилось. Надо было идти в магазин.
Когда он проходил мимо вахтера, тот замахал ему рукой, держа возле уха телефонную трубку.
– Что? – спросил Митя.
– Легок на помине, – ответил вахтер. – На, поговори. Про тебя спрашивают.
Митя подумал, что звонить может Антон. Его голос он и ожидал услышать в трубке.
Но голос оказался другой, женский и незнакомый.
– Здравствуйте, – сказала эта незнакомая женщина. – Ведь вы Дмитрий? Извините, я не знаю вашей фамилии. Но вахтер по описанию назвал вас.
– Меня? – удивился Митя. – По чьему описанию?
– По моему. И по Машиному.
«Кто такая Маша?» – хотел он спросить.
Но тут же вспомнил. Не Машу даже, а осунувшееся, бледное лицо ее матери.
– Здравствуйте, – сказал он. – Да, я слушаю.
– Вы не могли бы приехать к нам?
В ее голосе послышалась то ли мольба, то ли истерика. И то и другое было ему одинаково неприятно.
– Сейчас? – спросил он. – Что-то случилось?
– Да! – воскликнула она. И тут же понизила голос, заговорила торопливо: – Случилось, и именно сейчас. Вы извините, я не могу говорить. Маша уснула, но очень неглубоко, и… Пожалуйста, приезжайте! Я все объясню.
Теперь в ее голосе задрожали слезы. Митя не знал, что делать. Меньше всего ему хотелось сейчас куда-то ехать, тем более к Маше. Ему есть хотелось, и больше ничего, если честно.
– Прямо сейчас не успею, – сказал он. – Мне на метро минут сорок и до метро еще…
– Возьмите такси. Я заплачу! Я в окно увижу, когда вы будете у подъезда.
Это обещание было неприятно вдвойне; Митя поморщился.
– Ладно, – сказал он.
Машина мать действительно увидела его из окна. Но когда она вышла из подъезда, он уже расплатился и такси уехало.
