придет пора любования красными листьями. А зимой выберемся куда-нибудь в теплое место… И вот так… создадим новые воспоминания…
«Он прекрасно понимает. Что мне осталось недолго. Понимает, но пытается сказать, что хочет быть со мной».
Мисаки села в постели и поднялась, опираясь на шкаф. Взяла в руки трость и поковыляла к Харуто. Ноги онемели, кожа болела от пролежней. Но она упрямо шагала. Наконец прикоснулась к фусуме.
Там, за тонкой перегородкой, ждал Харуто.
Она хотела увидеть его лицом к лицу. Посмотреть собственными глазами.
Сколько осталось сил, Мисаки… Впрочем, нет: рука остановилась.
Что будет, если Харуто увидит ее такой? Отшатнется от ее уродства. Он такой добрый, поэтому ничего не скажет, но вдруг она все равно поймет по лицу? Вдруг он ее оттолкнет?.. И от страха Мисаки застыла на месте.
Затем опустила руку. Он так близко, но бесконечно далеко. Мисаки не хватало смелости отодвинуть фусуму.
Наконец Харуто сказал:
– Ну, увидимся в новом году!
И ушел.
Часть Мисаки ненавидела себя за то, что не осмелилась, а часть вздохнула с облегчением. Девушка колебалась между двумя чувствами.
Вскоре зазвонил новогодний колокол. Год утек в прошлое. Время все так же бежало мимо Мисаки. Наступил новый год. Последний в ее жизни…
Как только миновал праздник, грудь Мисаки пронзила острая боль, и ее увезли в больницу.
Там, при университете Кэймэй, девушку уже ждали Камия и другие врачи. Они предприняли все экстренные меры, и последствий удалось избежать, но пришлось пока остаться в палате.
Камия сказал, что боль вызвана стенокардией.
– В этот раз ничего страшного не случилось, но приступ может повториться, – объяснил он с таким выражением на лице, которое говорило красноречивее любых слов.
После госпитализации Мисаки совсем ослабла. Старение перешло в следующую стадию. Морщины испещрили все тело, грудь обвисла, а ноги стали как хрупкие истлевшие ветки.
Человек лучше любых докторов чувствует, что с его организмом творится неладное, и Мисаки знала, что жизнь в ней теплится едва-едва.
Еще совсем недавно она бы обрадовалась и пожелала, чтобы слабый огонек наконец потух. Но только не теперь. Она не хотела угасать. Еще бы чуть-чуть! Ведь теперь где-то там ее ждал Харуто.
«Интересно, он сегодня тоже придет? Наверное, перепугается, когда ему никто не откроет. Надо попросить Такаси, чтобы передал, что со мной все в порядке. Что мне скоро станет лучше, и я вернусь…»
Она хотела домой. И с каждым днем все сильнее.
Прошло немного времени, и на очередном осмотре она сказала Камие:
– Я выписываюсь.
Врач настоятельно рекомендовал передумать. Со всей серьезностью предупредил, что чрезвычайно велика вероятность осложнений и лучше остаться в больнице. Но она не передумала. Теперь Мисаки руководило чувство посильнее, чем страх за собственную жизнь.
– Такаси, ты не против?
Брат сидел на стуле в сторонке и замялся с ответом:
– Но…
Однако увидел, с какой решимостью смотрит сестра, и кивнул:
– Хорошо.
– Доктор, простите. Я обязана вернуться.
– Обязаны?
Мисаки тихо рассмеялась, глядя в потолок.
– Я уверена, что Харуто опять придет… И я должна вернуться.
«Времени не осталось. Мои дни сочтены. Но мне теперь есть зачем ждать новый день. Чтобы услышать голос Харуто. Я хочу его слышать. И я вернусь. Вернусь к нему».
Когда Харуто узнал, что Мисаки попала в больницу, его охватила невыразимая паника. Девушка ослабла, и, похоже, ее организм достиг предела. Харуто хотел навестить ее, но, судя по всему, Мисаки не разрешила. Не хотела, чтобы он ее видел.
Он договорил с Такаси, положил телефон на стол и открыл окно, чтобы хоть немного развеять туман в голове. Даже после Нового года ветер не потеплел, и от холодных порывов все так же немели щеки. Харуто оперся на перила балкона, и мороз обжег ему руки.
Напротив окон раскинулся сквер. Голые ветви королевской вишни[33] зябко качались на ветру.
Именно туда они с Мисаки отправились фотографировать, когда виделись в последний раз. У девушки сияли глаза, и она без устали снимала все вокруг, как ребенок, дорвавшийся до новой игрушки.
А когда остался последний кадр, он предложил: «Давай снимемся вместе? А то у нас ни одной общей фотографии».
Только Мисаки не захотела. Видимо, боялась, что на пленку попадут первые симптомы старения.
Харуто вытащил кадры из недр шкафа. Пейзажи, слегка не в фокусе. Сердце сдавливало десятком тысяч рук, когда он задумывался, что она тогда переживала.
«Как же я не заметил…»
И вместе с тем… Харуто посмотрел на фотографии. Наверняка. Наверняка он еще может что-то для нее сделать.
Молодой человек взял в руки «Никон». Черный титановый корпус поблескивал в комнатном освещении. В душе Харуто эхом отозвались слова, которые когда-то сказал отец.
Вечером накануне отъезда он вызвал сына в свою комнату. Парень решил, что его опять будут отговаривать ехать в столицу, и вздохнул, устраиваясь перед отцом.
– О чем ты хочешь поговорить? – спросил он.
– Сейчас, – уклончиво отозвался отец. Какое-то время он задумчиво жевал маринованный горчичный лист.
Наконец Харуто не выдержал, воскликнул:
– Зачем позвал, раз молчишь?! – И собрался уже вернуться к себе.
Но тут отец выложил на стол «Никон».
– На прощание, – пробормотал он. А ведь он так дорожил этим фотоаппаратом… – Знаешь, Харуто, я ведь толком в этом не разбираюсь. Но… – Он поднял глаза на сына. – …надеюсь, однажды ты своими фотографиями принесешь кому-то счастье.
Харуто принял подарок из рук отца.
Теперь, глядя на черный корпус, он задумался о значении тех слов. Харуто так и не понял, что хочет фотографировать, и не знал, способна ли такая бездарность хоть кого-то осчастливить своими снимками.
Но… Харуто крепко сжал «Никон».
«Я хочу тебе счастья. И если мне это под силу…
Без тебя я бы давно все бросил. Если бы ты не подтолкнула слабака, который только придумывал отговорки. Я хочу показать тебе, как далеко ушел. И сдержать слово».
Как-то раз Харуто позвонил Таканаси. Сказал старшему коллеге, что есть дело, и назначил встречу на ближайшей станции.
И вот теперь Харуто сидел в кофейне на Кёдо. Пытаясь справиться с волнением, заказал горячий черный кофе. А вскоре, дыханием согревая замерзшие руки, к нему подошел Таканаси в длинном пальто цвета хаки. В честь нового года он опять обрил голову и теперь страдал от холода.
Таканаси перекинул верхнюю одежду через спинку стула и сел напротив. Буркнул подоспевшему официанту:
– Мне «Ройял милк ти»[34] со льдом.
– Не холодновато для льда?
– Холодновато. И что? Что-то не нравится?
– Нет, все нравится…
– Какого хрена я на выходных должен
