вели нас чащобами люди его, а потом враз поклонились до земли и исчезли. Дальше Илья меня по следам повел.
Тут из леса голос:
— У нас стрелы.
А Илья им:
— Легко ль им без наконечников русских?
Подумали, вышли из чащи. А Илья соловьем поет:
— Были мы у пня жухлого, старика какого-то. С ним не столковались. А наш князь ищет, с кем бы ему из водителей ваших подружиться, и чтоб не через новгородцев двурушных, а прямиком бы нам торговать.
Сбегали самоедские людишки куда-то, потом в ладоши хлопнули и нас за собой повели.
Стоит шатер на поляне, а вокруг шатра по четырем сторонам — лучники. Выходит к нам водитель молодой. Смотрит сторожко, опасается чего-то. Чего там думать — у него соболь-то! Животиной-то пахнет.
Начал Илья ему заливать про то, какие новгородцы надувалы и как хочется князю нашему шкурок самоедских. Слушает водитель, а потом покушать нас приглашает — тут же, на поляне. Быстро согласился: мол, новгородцев больше знать не хотим, а ждем вас на будущий год. Поблагодарил и говорит:
— Дам вам провожатых сейчас, а то, не ровен час, в болота попадете и не узнает ваш князь о разговоре нашем.
Стреляет Илья глазами, Силы не имеет, но чувствует: не только у шатра, но и в лесу лучники стоят. А на ночь боится водитель нас оставлять.
— И хорошо, — Илья говорит, — побольше дай, иначе нам почета не будет.
Подумал водитель, послал с нами четверых.
— Хватит для почета? — спрашивает.
— В самую мерушку, — Илья отвечает.
Отошли мы от лагеря, Илья говорит:
— Прощаться будем.
Слез с коня, выхватил меч и, злодей, четверых самоедов мирных уложил за-ради соболя.
Сумерки уж пали. Илья на меня косится и говорит:
— Святогор, я в лагерь сейчас пойду.
Я, ни слова ни говоря, тоже с коня слезаю и за ним поворачиваю.
Залегли в чаще. В темноте кричать стали самоеды, звать тех, кого с нами отправили. А Илья громко стонет в ответ. Побежали к нам, а Илья стреляет на звук, и еще троих долой. Замерло все. Пополз Илья к лагерю, и я за ним. Видим, выбирается водитель из шатра и в лес крадется, а в руках несет что-то. И конечно, снял его стрелой Илья, ничего не успел сказать водитель, только соболь заверещал злобно, в клетушке на землю падая, Подхватил его Илья и к коням бросился. А я за ним бежать не стал. Какая ночью в чаще дорога? Только если я впереди поеду да Силой путь себе освещу, тогда и проедем. Но не будет от меня Илье такого. Побрел Илья на ощупь, утра дождался и на запад наметился, Едет и следы заметает, как я его учил. И что же — крались за нами самоеды, да только беспрестанно поворачивал их Илья на дурные дорожки, и выехали мы беспрепятственно из самоедского края.
Едем, молчим. У Белого озера остановил я коня, сказал:
— Восемь душ ты, Илья, ради соболя поганого загубил. Знать больше тебя не хочу. На этом рвется ученичество твое. Недомерком всю жизнь будешь. А чтобы от людей неискусных уходить воровски да на княжьем дворе лебезить кобелем драным, на то твоего ума теперь хватит. Как заслышишь меня, за полночи объезжай, потому что видеть тебя не хочу больше.
И поехал прочь. Илья за мной скачет:
— Святогор, сам же меня на подвиг снарядил! А от соболя князь долго жить будет и Русской земле спокойствие выйдет!
— Пустое дело твой соболь, — говорю равнодушно. — Нет на нем Силы никакой. Что он, что крыса дохлая — все одно не позднее чем через двадцать лет помрет князь Владимир. Ну, да ты еще двадцать лет княжеской лаской попользуешься.
Ахнул Илья:
— Так ты и с соболя Силу снял!
Оборотился я и в глаза ему посмотрел:
— Глуп ты. А еще докучать мне станешь — коромыслом оберну.
И уехал.
Не оборачивался, но знал: стоит Илья, рот разинув, мне вслед глядючи.
Горько мне было и противно. Ну, да не первый Илья, кто у власти скурвился. Вот я-то, наверно, действительно первый богатырь, кто такого ученичка взял. И поехал я на север и всю зиму блуждал по сопкам тамошним, совершенно безлюдным. Уже за половину восьмой десяток мой перевалил, а что сделал я, Даждьбогов сын? Но не на меч же бросаться. И по самой распутице, себе назло, отправился снова на Русскую землю нового ученика искать.
В Новгород завернул. А там мне подносят сверток.
— Что такое?
— Илья для тебя оставил.
Разворачиваю — а там стрела сломанная. На землю бросил и ничего не сказал.
В Полоцке еще тащат. Усмехнулся: хорошо дороги мои ученичок знает! Посмотрел — а там соболя шкурка. Выкинул и смолчал.
В Смоленске сначала вовсе брать не хотел, а потом вижу — тяжел сверток очень. Развернул и нахмурился: меч там Ильи сломанный лежит!
Подумал и повернул на Муром. Приезжаю в деревню, где Илью подобрал, и к его дому еду, а от меня шарахаются все. Ничего не спрашиваю, в дом захожу.
Сидит Илья на печи.
— Давно сидишь? — спрашиваю.
— С зимы.
— Ноги отнялись?
— Ходят.
— Чего ж сидишь?
— Зарок дал.
— Что за зарок?
— Пока Святогор в ученики не примет, не встану.
— Ну-ну, — говорю.
И уехал. Год ездил. Потом снова в деревню завернул. Все сидит Илья на печи, и по полу видно — не ходит, а ползает все.
— Вставай, — говорю, — поехали.
Потом рассказал мне Илья: привез он соболя драгоценного в Киев, князь его с почетом великим принял, и золота отсыпал, и за пирами по правую руку от себя сажал. Пировал-пировал Илья, а потом говорит Владимиру:
— Князь, а князь, ты б новгородцу тому тоже золотишка отсыпал бы. Как ни крути, а на соболя он тебя навел.
Смеется князь:
— Отсыпал я ему уже столько, что выше головы было.
Успокоился Илья, а потом узнал: только мы из Киева выехали, приказал Владимир новгородца умертвить, чтоб никто больше о тайне великой не пронюхал. А отсыпал ему понятно чего — земли, когда в могилу бросали.
Заплакал Илья и с княжеского двора уехал, не простившись.
— Ладно, — говорю, — поедем к князю; не попрощался, так поздороваешься теперь.
Входим к Владимиру, а он просиял весь:
— Тебя-то, — говорит, — мне и надо, Илья! Собирайся снова в самоедскую землю. Сдох соболь мой.
Стою, жду, что Илья скажет. А он насупился и шепотком таким — чтоб не обидеть, но и правду сказать:
— К новгородцу соболь ушел. Забыть тебе теперь о соболях надо, княже.
Осекся
