что ее Саня боится преследования и расправы бандеровцев, которых он так ловко предал накануне лагерного бунта. Ведь стукачи – люди преследуемые. Тем хуже, если их преследуют бандеровцы: они не знают сострадания к своей жертве. Солженицын отлично это понимал и вот уже 22 долгих года томился, волновался и дрожал, сознавая это. «Не проникла ли через крупноячеистые сети реабилитаций какая-нибудь „большая рыба“ из ОУН?» – вот что его мучило.
И вот появляется связь между пребыванием Александра Исаевича Солженицына в Швейцарии и давними годами «тихого житья» в тихом городе Рязани, обретая свою закономерную форму.
В Цюрихе Солженицын разъезжает в автомобиле со спущенными занавесками.
Александр Исаевич опасается похищения. Его всюду сопровождают чемпионы по каратэ. Но стоило ли его выдворять за пределы Советского Союза, чтобы потом похищать? Для чего он прибегает к такому дешевому психологическому трюку?
Очевидно, для того чтобы привлечь к своей собственной персоне повышенный интерес. И в тихой рязанской обители, и в кипящем страстями Цюрихе он в оправдание своим странным выходкам приводит один довод, произносимый шепотом и с хрипотцой: «КГБ!»
Но все-таки зачем ему чемпионы по каратэ и что такое пара чемпионов по каратэ против специалистов из КГБ, если КГБ задумал похитить Солженицына? Наверно, там всегда найдутся люди, которые превзойдут любых чемпионов. И будь обоснованным подозрение, что Солженицыну грозит опасность со стороны советских властей, разве не поставила бы швейцарская служба безопасности вокруг «эмигранта № 1» своих барьеров?
Однако Солженицын и в Швейцарии ведет поистине таинственный образ жизни. Выделяет капитал на строительство секретной дачи. Заводит целую систему конспирации.
Рязанские, как и швейцарские, меры конспирации являются не фальшивыми, а настоящими. Они бесполезны против профессиональной государственной организации, но могут принести плоды там, где предполагаемый противник имеет ограниченные средства и вынужден скрываться.
И опять обретает новый смысл все, что делал в Советском Союзе Солженицын в конце 50-х, 60-х и начале 70-х годов, вплоть до его выдворения из пределов СССР. Его заявления для западной печати, открытые письма Союзу советских писателей, лидерам ЦК партии получают новое значение. Помните, что Кирилл Семенович Симонян никак не мог понять, почему Солженицын, зная о существовании цензуры, писал с фронта письма крайне антисоветского характера? Как показал тщательный анализ, проведенный Кириллом Семеновичем, и как это подтвердил сам Солженицын в своей книге «Архипелаг ГУЛаг», он косвенно просил органы контрразведки «СМЕРШ»: «Арестуйте меня, увезите от мин и гранат в безопасное место, в тишину тыловой тюрьмы».
На сей раз при плотно зашторенных окнах и замкнутых дверях он строчил пасквили на тех, чей хлеб он ел, на тех, кто отстоял русскую землю в первую империалистическую войну и кто защитил великую Советскую Родину во второй мировой войне: так готовил он себе «мировую славу». Кроме того, с его стороны это был вызов – он хотел таким образом привлечь внимание сотрудников КГБ: «Вот он я, опасный антисоветчик. Стерегите меня!» Но КГБ не реагировал. Надзор, о котором так мечтал Солженицын, был равен нулю. КГБ вмешался только тогда, когда Советский Союз был уже сыт по горло солженицынской истерией, и после Указа Верховного Совета СССР попросту выдворил его из страны. Солженицын оказался в сложном положении: на Западе его, правда, прославляли и приветствовали как «борца против варварского коммунизма». «Рыцари» девиза «Lieber tot als rot» («Лучше мертвый, чем красный») устраивали вокруг него поистине пропагандистские оргии. Тем не менее Александр Исаевич Солженицын чувствовал себя как голый в крапиве – ведь он оказался в опасной близости от «парней» из ОУН. Страх возрастал, Солженицын даже стал заикаться.
Вот и выяснился смысл появления на горизонте чемпионов по каратэ. Солженицыну лучше, чем кому-либо, известно, что ОУН – мстительная и жестокая организация.
– Я так боюсь мучений! Боюсь!.. – до сих пор мне слышится истеричный вопль Солженицына.
А дело было так.
Кончилось лето 1974 года. Пришла осень. Мой перевод солженицынской поэмы «Прусские ночи» подходил к концу. Мы сидели на квартире доктора Голуба. Одни. За окнами шел дождь. Обсуждая перевод, некоторые аспекты его мастерства, умение передать суть мысли, мы перешли к вопросу раскрытия характера, говорили о человеческой силе и слабости. О смерти и испытаниях. Александр Исаевич сказал задумчиво: «Вы должны понять, я, как христианин, смерти не боюсь. Она не конец, а начало новой жизни. Высшей жизни. Но я так боюсь мучений. Боюсь!..»
Слова эти он произнес не своим голосом. Лицо его покраснело. Он весь дрожал. Его вид меня растревожил. Я подошел к нему, испытывая чисто человеческое сочувствие. Он жестом указал мне на стул и очень тихо сказал: «Знаете, у нас мучали не только чекисты. Но и бандиты из террористических организаций. Например, украинские националисты…»
И замолчал.
Затем, посмотрев поверх моей головы куда-то вдаль, он неожиданно сказал: «Прощайте!.. Мне пора…»
Я ничего не мог понять тогда. Мне было жаль его. Я думал, уж не болен ли этот (как мне его представили) гениальный писатель, и совершенно не мог даже предположить, что передо мной был стукач Ветров, боящийся возмездия со стороны боевиков ОУН.
«Один день Ивана Денисовича»
В жизни Александра Солженицына действительно наступил великий день.
В 1962 году один из ведущих советских литературных журналов «Новый мир» издал его повесть «Один день Ивана Денисовича». Действие в ней, как известно, разыгрывается в исправительно-трудовом лагере.
Многое из того, что долгие годы отзывалось мучительной болью в сердце каждого честного человека – вопрос советских исправительно-трудовых лагерей, – что было объектом домыслов, враждебной пропаганды и клеветы в буржуазной печати, вдруг приобрело форму литературного произведения, содержащего неподражаемый и неповторимый отпечаток личных впечатлений.
Это была бомба. Однако взорвалась она не сразу. Солженицын, по словам Н. Решетовской, писал эту повесть в стремительном темпе. Первым читателем ее стал Л. К., который приехал к Солженицыну в Рязань 2 ноября 1959 года.
«Это типичная производственная повесть, – отозвался он. – Да еще перегружена деталями». Так выразил свое компетентное мнение о данной повести Л. К. – образованный филолог, «кладезь литературной эрудиции», как его называют.
Этот отзыв, пожалуй, еще строже, нежели давняя оценка Бориса Лавренева ранних произведений Солженицына. Обычная производственная повесть. Это значит: книжка, какие в Советском Союзе тех лет выходил сотнями, – крайний схематизм, ничего нового ни в форме, ни в содержании. Ничего потрясающего! И все-таки именно Л. К. добился публикации «Одного дня Ивана Денисовича». Повесть понравилась Александру Трифоновичу Твардовскому, и, хотя он считал автора «талантливым художником, но неопытным литератором», он все-таки предоставил ему возможность выступить на страницах журнала. Твардовский принадлежал к тем представителям своего
