Читаем без скачивания Рай для немцев - Олег Пленков

В Веймарской республике правительство пыталось проводить последовательную национальную линию в политике внутренней колонизации Восточной Пруссии, вытесняя поляков-поденщиков, а также стремилось поддерживать (преимущественно морально) многочисленную немецкую колонию на территории Польши. В этой политике, однако, трудно найти удовлетворительное объяснение немецкой ненависти к полякам: бесспорно, до войны у немцев была некоторая антипатия к полякам, но, придя к власти, нацисты долгое время (1934–1938 гг.) проводили политику сотрудничества с Польшей. Сначала Гитлер делал ставку на союз с Польшей, о чем свидетельствуют его предложения от 24 октября 1938 г. Эти предложения сами немцы считали «великодушными», поскольку Гитлер гарантировал полякам их западную границу, претендуя только на Данциг и на экстерриториальную автостраду до Восточной Пруссии. Более того, эти предварительные соглашения рассматривались как подготовительные к союзу, поэтому Польше было предложено не только продление пакта о ненападении, но и его дополнение — вступление Польши в Антикоминтерновский пакт. По всей видимости, Гитлер и Риббентроп хотели урегулировать отношения с Польшей таким же образом, как с Италией в 1936–1937 гг., при этом, правда, оставался открытым вопрос, против кого будет направлен этот союз с Польшей — против Запада или против СССР. 19 ноября 1938 г. поляки ответили отказом. Если учесть, что сами поляки никогда не считали Данциг польским городом, то легко понять, почему немцы не поверили в то, что их предприятие окончательно провалилось, и начали осуществлять давление. В этой связи 5 декабря 1938 г. в немецкой прессе был ослаблен прежний запрет на обсуждение проблемы фольксдойч в Польше{336}. Может быть, упомянутая немецкая ненависть к полякам стала результатом умело организованной антипольской пропагандистской кампании? Это можно допустить, но нужно учесть еще и роковой характер развития событий.

Гитлер принял решение нанести Чехии смертельный удар в середине февраля 1939 г., а 14 марта словацкое правительство (по наущению Гитлера) позвало на помощь немецкие войска. В этот же день немецкие и венгерские (в Карпатах) войска вступили в Чехию. Чешский президент Эмиль Гаха под давлением Гитлера подписал заранее подготовленные документы, в которых были слова «для сохранения порядка, спокойствия и мира» и «передача судьбы чешского народа в руки фюрера»{337}. Вскоре Гитлер подписал указ о создании «протектората», в этом указе говорилось, что «чешско-моравские земли тысячелетиями принадлежали к жизненному пространству немецкого народа», и «теперь прежнее положение восстановлено»{338}. После присоединения Чехии к Рейху Риббентроп повторил немецкие предложения Польше от 24 октября, но польское правительство не поддалось давлению даже после того, как 22 марта 1939 г. Литва передала Германии Мемель, что, собственно, было первым нарушением Версальских территориальных ограничений на Востоке. Польская решительность и соответствующие декларации произвели на европейскую общественность большое впечатление, и 31 марта 1939 г. Невилл Чемберлен объявил об английской готовности помочь Польше, его поддержал французский премьер-министр Эдуард Даладье. 6 апреля английские гарантии были оформлены в польско-английские взаимные обязательства, за которыми должно было последовать подписание договора. 13 апреля Англия и Франция дали подобные гарантии Румынии и Греции, а в мае — Турции. Для британской дипломатии такие обязательства были настоящей революцией — до этого, за исключением Бельгии, они таких обязательств никому не давали. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание Дизраэли, что у Великобритании нет друзей, нет врагов, а есть только интересы. Этот завет лидера английских консерваторов XIX века был нарушен, и 1 апреля 1939 г. Чемберлен дал клятвенное обещание в интересах обеспечения мира в Европе защищать Польшу от любой угрозы со стороны Германии. После захвата Австрии, Чехии и Мемеля Гитлер высказывался том смысле, что враги Германии ничего не стоят, они не в состоянии предпринять какие-либо решительные действия, и это показали события после подписания Мюнхенского договора. Но Гитлер ошибся: Чемберлен направил правительству Польши предложения поддерживать ее против любой акции агрессии. Таким образом, судьба Великобритании оказалась в руках польских правителей, политика которых имела весьма непостоянный характер. Кабинет министров Англии одобрил эти гарантии, даже не ознакомившись с докладом Генерального штаба, где говорилось о невозможности оказания активной помощи Польше. Один американский журналист сказал по этому поводу, что премьер-министр Чемберлен совершил грубейшую ошибку со времен принятия закона о гербовом сборе (этот закон был одной из самых существенных причин начала войны за независимость Северной Америки от Великобритании), поскольку можно застраховать пороховой завод, если на нем соблюдаются правила техники безопасности, однако страховать пороховой завод, если на нем работают сумасшедшие, безрассудно{339}. В английском парламенте только Ллойд Джордж указывал на недопустимость таких гарантий без поддержки и согласия России; по его словам, английские гарантии просто подстрекали Гитлера показать, насколько они малоэффективны. Англичане предоставили беспрецедентные гарантии не из любви к Польше, но чтобы поставить на место Гитлера, проявившего слишком большие аппетиты. Гитлера это разозлило, и он незамедлительно (27 апреля 1939 г.) объявил недействительным немецко-английский договор о флоте и немецко-польский пакт о ненападении. С другой стороны, Гитлер и в этот момент предлагал полякам договориться, но они не шли ни на какие уступки.

В этой ситуации единственным государством, которое могло реально помочь Польше, был именно Советский Союз, но поляки понимали, что Сталин сам не прочь вернуть Западную Украину и Западную Белоруссию. Это и побудило Гитлера пойти на соглашения со Сталиным 23 августа 1939 г.; в этот же день британский посол в Берлине передал Гитлеру послание Чемберлена, в котором говорилось, что британские намерения в отношении гарантий Польше остаются прежними, и что немецкое нападение на Польшу повлечет за собой мировую войну. Гитлер ответил, что английские гарантии Польше влекут за собой безнаказанные преследования поляками немецких меньшинств. Примечательно, что в этом же ответе он написал, что учитывает возможность долгой войны, и что Германия к ней готова{340}. 26 августа Гитлер отдал приказ о наступлении на Польшу, но, получив письмо от Муссолини, в котором говорилось, что Италия не может вступить в войну до 1942 г., отозвал свой приказ. Выдвигавшиеся к польской границе немецкие дивизии соблюдали радиомолчание, и выполнение отмены приказа стало настоящим организационным достижением. Один офицер связи приземлился на самолете прямо перед немецкой танковой колонной и таким образом остановил ее за несколько километров от границы{341}.

В параноидальной привязанности к фиксированным геополитическим установкам и проявилось наиболее существенное отличие гитлеровского экспансионизма от старой немецкой колониальной политики и экспансионизма, направленных на завоевание рынков сбыта, защиту торговых путей и захват сырьевой базы. Нацисты же рассматривали свои завоевания и установление господства на Востоке лишь как средство, основу для биологической экспансии. Гитлер был готов к экспансии в любом направлении — на север, юг или запад; так оно и произошло на самом деле, однако коренное отличие прочих завоевательных походов вермахта заключалось в том, что нигде, кроме Востока, Гитлер не планировал биологической, расовой экспансии. Поэтому на всех направлениях, кроме Востока, война для Гитлера носила второстепенный характер, можно даже утверждать, что он был втянут в эти войны помимо собственной воли, а желанной, планируемой и имеющей смысл для него была только одна война — война с Советским Союзом за «жизненное пространство».

На первый взгляд, гитлеровская геополитика за 12 лет нацистской диктатуры шла от кризиса к кризису; а для преодоления кризисов требовались срочные и жесткие меры. Но такое развитие не было следствием свободной от идеологии оппортунистической политики, напротив, и в принципиальных вопросах, и в моменты кризисов Гитлер действовал с чрезвычайно редко встречающейся в истории принципиальностью и последовательностью. Это утверждение нельзя опровергнуть даже указанием на советско-германский пакт от 23 августа 1939 г., который в Германии восприняли либо как гениальный ход, либо как отменную шутку{342}. Для партийных ветеранов пакт стал моральным унижением; так, спустя месяц после подписания пакта А. Розенберг отмечал в своем дневнике: «У меня такое ощущение, что этот московский договор когда-нибудь отомстит нам. Этот шаг не был связан со свободным волеизъявлением, он представлял собой прошение главы одной революции у руководителя другой революции. Это прошение унизило и релятивировало результаты и идеалы двадцатилетней борьбы нашего национал-социалистического движения. Отныне мы уже не в состоянии говорить о спасении и организации Европы по-новому: ведь мы обратились за помощью именно к главному разрушителю и врагу Европы, облагодетельствовать которую мы и стремились»{343}. У. Ширер, напротив, отмечал в своем дневнике, что немцы восприняли пакт с облегчением, ибо он означал исключение войны на два фронта{344}.