Читаем без скачивания Наемный убийца - Грэм Грин

Ворон сказал сердито:

– Полиция теперь чудеса творит с оружием. У них эксперты… – Он хотел напугать сэра Маркуса перед смертью, перед тем как выстрелить: ему казалось несправедливым, чтобы сэр Маркус мучился меньше, чем та старая женщина, которую он, Ворон, не собирался убивать. Он спросил: – Вам не хочется помолиться? Вы ведь не еврей, верно? Люди получше вас и то верят в Бога, – сказал он, вспомнив, как молилась девушка в холодном, темном сарае.

Колесо кресла коснулось края стола, коснулось звонка, и гулкий звон заполнил шахту лифта снизу доверху. Звонок все звонил, но Ворон не понимал, что происходит, пока не заговорил камердинер.

– Ублюдок старый, – сказал камердинер, и в голосе его звучала годами копившаяся ненависть, – это же он звонит!

Прежде чем Ворон мог решить, что надо делать, кто-то уже дергал ручку двери с той стороны.

Ворон сказал сэру Маркусу:

– Велите им отойти, не то стреляю!

– Идиот, – прошептал сэр Маркус, – так они вас только за кражу посадят. Убьете меня – виселицы вам не миновать.

Но мистер Дэвис готов был ухватиться за первую попавшуюся соломинку. Он крикнул человеку за дверью, и голос его сорвался на визг:

– Отойдите от двери! Ради Бога, отойдите!

Сэр Маркус произнес злобно:

– Вы дурак, Дэвис. Если он все равно собирается нас прикончить…

Ворон стоял с пистолетом, держа этих двоих на прицеле, а они затеяли бессмысленный, абсурдный спор.

– У него нет повода убивать меня, – визжал мистер Дэвис. – Вы втянули нас в это дело. Я действовал по вашем поручению.

Камердинера разобрал смех.

– На поле двое против одного, – произнес он.

– Помолчите, – злобно, с угрозой прошептал сэр Маркус мистеру Дэвису. – Вас-то я могу убрать в любой момент.

– Попробуйте только, – визжал мистер Дэвис, голос его напоминал весенние крики павлина.

Кто-то всем телом ударил в дверь.

– Я подобрал все документы по делу о приисках Уэст-Рэнд, – сказал сэр Маркус, – и все, что касается Восточно-Африканской Нефтяной компании тоже.

Волна нетерпения обрушилась на Ворона. Эти двое, казалось, мешали чувству покоя и доброжелательности завладеть его душой: он смутно помнил, что это чувство почти уже вернулось к нему, когда он велел сэру Маркусу молиться. Он поднял пистолет и выстрелил сэру Маркусу в грудь. Это было единственное средство заставить их замолчать. Сэр Маркус упал головой на поднос, опрокинув стакан остывшего молока на бумаги, лежавшие на письменном столе. Изо рта вытекла струйка крови.

Мистер Дэвис торопливо заговорил:

– Это все он, старый черт. Вы же сами слышали. Что я мог сделать? Я был в его власти. У вас же нет ничего против меня, – и снова визгливо крикнул:

– Уйдите от двери, слышите, вы! Он убьет меня, если вы не уйдете!

Он тут же заговорил снова, а молоко каплями стекало с подноса на письменный стол.

– Я бы ничего не сделал, если бы не он. А знаете, ведь он специально велел полицейским, чтоб стреляли без предупреждения, как только вас заметят.

– Он старался не глядеть на пистолет, по-прежнему нацеленный ему в грудь.

Камердинер оставался на своем месте, у стены, побледневший и тихий; он словно зачарованный смотрел, как капля за каплей вытекает вместе с кровью жизнь сэра Маркуса. Так вот как это было бы – казалось, думает он, – если бы я сам, если бы мне хватило решимости… как-нибудь… за эти долгие годы…

Голос снаружи сказал:

– Лучше сейчас же откройте дверь, не то будем стрелять сквозь панель.

– Ради Бога, – завизжал мистер Дэвис, – оставьте меня в покое. Он же меня убьет!

Глаза сквозь очки противогаза наблюдали за ним с удовлетворением.

– Я же вам ничего не сделал, – протестовал он. Над головой Ворона ему были видны стенные часы: со времени утреннего завтрака не прошло и трех часов; неприятно теплый привкус почек и бекона все еще ощущался во рту; он не мог поверить, что это и в самом деле конец, ведь в час у него свидание с девушкой; нельзя же умереть перед свиданием.

– Ничего не сделал, – пробормотал он. – Совсем ничего.

– Это же вы, – сказал Ворон, – пытались убить…

– Никого. Ничего, – простонал мистер Дэвис.

Ворон помолчал. Слово все еще было непривычным, язык с трудом мог его произнести:

– Моего друга.

– Не знаю. Не понимаю.

– Не подходите, – крикнул Ворон тем, за дверью, – если будете стрелять, я его убью. – И пояснил: – Ту девушку.

Мистер Дэвис трясся, словно в пляске святого Вита. Он сказал:

– Какой она вам друг! Почему здесь полиция, если она не… Кто еще мог знать?

Ворон сказал:

– Вас стоит пристрелить за одно это. Она со мной по-честному.

– Ну да, – завизжал в ответ мистер Дэвис, – она же подружка полицейского. Из Скотленд-Ярда. Она же девчонка Матера.

И Ворон выстрелил. Со спокойствием отчаяния он расстрелял свой последний шанс на спасение, потратив две пули там, где было достаточно и одной, словно он хотел расстрелять весь мир в образе толстого, стонущего, истекающего кровью мистера Дэвиса. Да так оно и было. Ибо мир человека – это его жизнь, и Ворон расстреливал свою жизнь: самоубийство матери; годы одиночества в приюте; войну между шайками на бегах; смерть Змея, и старого министра, и той женщины. Другого пути не было: он испробовал путь исповедальный и потерпел неудачу, а причина была все та же. Нет никого за пределами собственного мозга, кому можно было бы довериться, ни единого человека – ни врача, ни священника, ни женщины.

Взвыла сирена, неся городу весть о том, что ложная тревога окончена, и тотчас же церковные колокола забили, заиграли мощный рождественский гимн; лисицы имеют норы, и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий1… Пуля раздробила дверной замок. Ворон с пистолетом, нацеленным так, чтобы попасть входящему в живот, сказал:

– Есть там у вас подонок по имени Матер? Пусть держится подальше отсюда.

Ожидая, пока отворится дверь, он не мог не вспоминать о прошлом. Он не различал деталей: все слилось в одну туманную картину, но именно она создавала это настроение ума, эту атмосферу требовательного ожидания последнего отмщения: песня над темной улицей, над мокрой слякотью ночи – «Говорят, это только подснежник из Гренландии кто-то привез…»; хорошо поставленный, обезличенный голос пожилого профессора, читающего строки из «Мод» – «О Боже, если б мы могли на краткий миг, единый час…», когда Ворон стоял в пустом гараже и лед в его сердце таял, причиняя такую боль; и удивительное чувство, словно он пересекает границу страны, куда прежде не ступала его нога и откуда он не в силах будет уйти; девчонка в кафе, утверждающая – «Он насквозь урод, и внутри и снаружи…», гипсовый Младенец на руках у Матери, которого ждет предательство, плети и крест. Она говорила: «Я вам друг. Можете мне довериться».

Еще одна пуля взорвалась в замке.

Камердинер, белый, как стена, у которой стоял, сказал:

– Ради Бога, кончай это дело. Тебя все равно возьмут. Он был прав. Это она им сказала. Я слышал, как они по телефону про это говорили.

Мне надо действовать очень быстро, думал Ворон, когда дверь поддастся, я должен выстрелить первым. Но голову его осаждало множество мыслей сразу. Противогаз мешал четко видеть, он стянул его неловко, одной рукой, и бросил на пол. Теперь камердинер увидел воспаленно рдеющую губу, темные несчастные глаза. Он сказал:

– Вот окно. Давай на крышу.

Но он говорил с человеком, который плохо его понимал: сознание было замутнено. Ворон и сам не знал, хочет ли сделать усилие, чтобы спастись; он так медленно повернул голову к окну, что не он, а камердинер первым заметил люльку ремонтника, покачивающуюся перед огромным, во всю стену, окном. В люльке стоял Матер; в отчаянной попытке взять Ворона с тыла Матер оказался жертвой собственной неопытности: маленькая платформа раскачивалась взад-вперед; одной рукой он держался за веревку, другой ухватился за раму, револьвер держать было нечем. Ворон обернулся к окну. Матер висел снаружи, у седьмого этажа, высоко над узким проездом к Дубильням, беззащитный, беспомощный – отличная мишень для пистолетной пули.

Ворон, ошеломленный, не сводил с него глаз; он старался прицелиться получше. Это было не так уж трудно, но – стрелять, убивать… он словно бы утратил к этому интерес. Сейчас он не ощущал ничего иного, только боль и отчаяние, и это было похоже на бесконечную, всепоглощающую усталость. Он не мог вызвать в себе ни злости, ни горечи при мысли о новом предательстве. Темный Уивил под дождем и градом пролег меж ним и любым его врагом в человеческом образе. «О Боже, если б мы могли…» Но он с рождения был обречен на такой конец; на то, чтобы его по очереди предавали все и каждый, пока все пути к нормальной жизни не будут прочно закрыты: мать, истекающая кровью в подвале; священник в приюте; слабаки из шайки, оставившие ему это дело; жулик-врач с Шарлотт-стрит. Как же мог он избежать предательства, самого обычного из всех, как мог не размякнуть из-за бабы? Даже Змей мог бы остаться жив, если бы не баба. Все они теряли голову рано или поздно: Пенриф и Картер, Джосси и Баллард, Баркер и Большой Дог. Ворон прицелился, медленно, рассеянно, со странным чувством смирения, словно кто-то наконец разделил с ним его одиночество.