Конечно, можно, добавим мы, даже нужно ради интересов как общества в целом, так и каждого отдельного человека. Но абстрактные рассуждения Хендерсона остаются всего лишь благими пожеланиями, поскольку оставляют в стороне вопрос об экономических пружинах общества потребления. Что оно будет делать, если каждый предпочтет обладать знаниями, а обладание вещами сократит до разумного уровня?
И реклама по-прежнему вбивает в голову, что счастье — в обладании вещами, разжигая искусственную жажду: у вас все еще обычные часы, когда у других уже электронные? У вас все еще старый фотоаппарат «Поларойд», где нужно высчитывать время проявления моментальной фотографии, когда есть уже принципиально новая модель, выкидывающая готовый снимок? У вас стереопроигрыватель с двумя звуковыми колонками, когда уже появились квадропроигрыватели с четырьмя колонками? Как, у вас еще нет видеомагнитофона? И т. д.
Уже появлявшаяся Эллочка Щукина, чьи дети и внуки — с нами, предупреждает, что нездоровое и никчемное соревнование с Вандербильдом может возникнуть и у нас: вокруг «жигулей» и «волг», или мебельных гарнитуров с женскими именами, или ковров, или дач. Это известный вопрос шкалы жизненных ценностей, которую каждый для себя чертит. Еще, например, педагог Константин Ушинский задавал в прошлом веке вопрос: «…Что вы скажете о жизни, которая вся была бы убита на приобретение роскошной мебели, покойных экипажей, бархатов, кисей, тонких сукон, благовонных сигар, модных шляпок?» [192]. Потребительские тенденции опираются на живучесть мещанства, распаляются нехваткой «модных» товаров и подкрепляются рекламным пением заокеанских сирен. И рассматривать это явление надо как махровое мещанство.
Парадоксально, но эти тенденции находят порой более уродливое выражение в подражательном варианте, чем в оригинале. Удовлетворение типа: вот, сумел достать «дефицит» благодаря своим знакомствам, связям или положению — американцу неведомо. Там надо как-то деньги достать, а остальное приложится. Поэтому там потребительство как бы лишено «приключенческих мелочей» вроде разработки комбинаций по доставанию пары модных джинсов или приятных показушных мелочей вроде заморских напитков или сигарет. Например, американец редко является владельцем дорогой зажигалки, а если является — то она ему обычно кем-то подарена и он ею не хвастается. К каждой пачке сигарет в магазине и в автомате прилагается пакетик скромных картонных спичек, и никакая соблазнительная реклама «красивой жизни» не сумела пока что убедить американцев в необходимости обладания собственной зажигалкой.
В то же время есть американцы, разъезжающие на автомобилях западногерманской марки «мерседес». Собственные американские автомобили такого класса, как, например, «линкольн-континентал», по комфорту и качеству вполне сравнимы с «мерседесом», однако обладать «мерседесом» считается престижным, поэтому и цена чуть ли не вдвое выше. В нее заложена и импортная пошлина. Ясно, что с точки зрения здравого смысла американцу глупо переплачивать за «мерседес». Но кое-кто переплачивает, чтобы показать, что может себе позволить сорить долларами. У такого в кармане может оказаться и золотая зажигалка.
Так приносят ли вещи людям счастье? Социологические исследования, которыми так увлекаются американцы, дают отрицательный ответ. Профессор психологии и социологии Мичиганского университета Агус Кемпбелл констатирует:
«Многие люди делают простое предположение, что если у них будет больше денег, их жизнь будет счастливее. Данные нашего исследования лиц с различным уровнем дохода указывают на то, что дополнительные деньги не являются панацеей от всех трудностей жизни, а в главнейших жизненных областях вообще совершенно неэффективны» [193].
В последние годы было опубликовано около 70 книг, обосновывающих ту всегда присутствовавшую, но только сейчас пришедшую ко многим как откровение истину о том, что рост потребления не ведет автоматически к росту благосостояния и уж тем более к личному счастью. Если кто еще думает, что осуществление мечты об автомобиле или даче принесет семейное счастье там, где его нет, — тот живет в потребительских мечтах, а не в реальной действительности.
Американский писатель Норман Мейлер отмечает душевную пустоту Соединенных Штатов в 70-е годы:
«70-е годы были десятилетием, когда люди делали упор на внешние покровы, на поверхность вещей, а не на их суть. Это было десятилетие, когда преобладало внешнее изображение, поскольку ничего более глубокого не происходило» [194].
Один из популярных сейчас в Америке критиков расточительности общества потребления — экономист Э. Ф. Шумахер, скончавшийся в 1977 году. Название одной из его книг «Малое — это прекрасно» стало лозунгом реформаторов, пытающихся убедить большой бизнес в пользе малых величин. «Экономика должна начинаться с людей, а не с товаров», — наставляет Шумахер. «С точки зрения экономической мы живем неправильно, занимаясь прежде всего культивированием жадности и зависти и создавая таким образом множество совершенно необоснованных потребностей [195].
В последние годы подобные еретические идеи высказывают и просвещенные лидеры бизнеса. Например, председатель правления Первого национального банка Чикаго Гейлорд Фримен заявил:
«Возможно, самым важным аспектом трех десятилетий нашей послевоенной жизни была наша преданность обществу потребления… Мы должны взглянуть в глаза тому факту, что чрезмерный упор на потребительские расходы столь же вреден для нашего общества, как и чрезмерное потребление алкоголя и табака» [196].
Упомянем о международной стороне проблемы. Расточительное американское потребление растет за чужой счет, а ведь природные ресурсы нашей планеты ограниченны, конечны. Другая сторона той же мысли — не только не нужно, но и невозможно для остального мира равняться на Америку по всем ее потребительским параметрам. В самом деле, в 1970 году Соединенные Штаты, чье население составляло 5,7 процента населения Земли, поглощали 40 процентов природных ресурсов мира [197]. Получается, что если на американский уровень потребления выйдет еще «полторы Америки», т. е. страны, где проживает около 9 процентов населения планеты, то они вместе поглотят 100 процентов природных ресурсов мира, что, естественно, невозможно. Между тем, как упоминалось на Гаванской конференции неприсоединившихся стран в 1979 году, во многих странах люди берут за образец американскую модель расточительства.
Американский социолог Ричард Барнетт так оценивает стремление к подражательству с точки зрения интересов Соединенных Штатов:
«Экспорт американских потребительских ценностей и американской технологии в перспективе создает проблемы в области безопасности Соединенных Штатов, поскольку такой экспорт поощряет экономику расточительства в странах третьего мира, что усугубляет проблемы загрязнения воды и распределения ресурсов. Если нас волнует продление жизни на этой планете, в наших же собственных эгоистических интересах, чтобы в других странах не повторяли наш иррациональный и разрушительный путь развития и потребления ресурсов» [198].
Дело, однако, не в субъективных пожеланиях, а в выборе пути развития. Капиталистический путь в конечном счете ведет к расточительству, поскольку мотивом экономической деятельности является стремление к прибыли, а не к общественному благу. Об этом уже говорилось. Вот еще одно суждение, принадлежащее Барри Коммонеру, профессору университета в Сент-Луисе, одному из лидеров движения в защиту окружающей среды:
«За последние тридцать лет были приняты тысячи производственных решений в Соединенных Штатах. Эти решения определили, что автомобили должны быть большими и достаточно мощными, чтобы развивать скорость в 100 миль в час… В каждом случае решение принималось в соответствии с красной чертой, в расчете на приемлемую прибыль» [199].
Так рождалось, процветало и заходило в нынешний тупик общество потребления. Такое общество с опорой на «трех китов» — собственность, прибыль, потребление — порождает и членов общества, нацеленных на то, чтобы чего-то иметь, а не то, чтобы кем-то быть. В результате возникает непривлекательный тип личности, так описываемый Эрихом Фроммом:
«Осторожные лица с ориентацией на владение вещами наслаждаются безопасностью, и в то же время по необходимости они Чувствуют себя в опасности. Они зависят от того, что они имеют: деньги, престиж, собственное «я», т. е. от чего-то, находящегося вне их. Что же остается от них, если они теряют то, что имеют?..
Если же я есть то, кто я есть, а не то, что я имею, никто не может лишить меня чувства безопасности и чувства собственной личности» [200].
