а в этом тщательно поставленном, театральном представлении, которое с таким сладострастием разыгрывала Цуй Хуа. Она видела ложь, сплетённую из полуправд, видела подлый намёк на прошлые злодеяния, призыв к жестокости, которая должна была пробудиться в госпоже.
И в этот миг Тан Лань осознала себя не жертвой кражи, а единственным щитом, стоящим между невиновной и машиной дворцовой интриги, готовой её перемолоть. Холодная ярость застыла в её взгляде, превращая его в сталь.
Но её гнев был направлен не на отсутствующую обвиняемую. Его вызвало нечто иное, куда более острое и личное.
— Где Сяо Вэй? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенела такая опасная, ледяная сталь, что даже Цуй Хуа на мгновение смолкла, отшатнувшись. Воздух вокруг застыл, напрягшись.
— Её… её уже увел господин Шэнь Юй, — протараторила она, поспешно оправляясь и снова надевая маску подобострастия, но в глазах мелькнула тревога. — Для передачи в бюро расследований. Чтобы начать допрос… с пристрастием, как и положено в таких…
«Увёл? Не дождавшись меня?»
Эта мысль ударила, как обухом по голове. Это было последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Внезапное, яростное, всепоглощающее возмущение вспыхнуло в её груди белым пламенем. Не из-за кражи. Не из-за безделушки. Из-за самоуправства. Из-за наглого нарушения субординации. Из-за того, что какой-то чиновник, пусть и из грозного бюро, посмел увести её служанку, не удосужившись дождаться возвращения самой госпожи, не спросив её мнения, не получив её прямого приказа. Это был прямой вызов. Плевок в лицо её авторитету, и без того шаткому в этих стенах.
Её лицо, искажённое внезапной яростью, стало идеальной маской гнева. И слуги, и стражи, затаив дыхание, увидели в этом привычную, ужасающую ярость первой госпожи, разгневанной дерзкой кражей своей святыни. Они замерли в ожидании взрыва, молчаливых приказов о наказании, привычного урагана жестокости. Они и не догадывались, что истинная причина бури, бушевавшей в её душе, была в чём-то ином — в оскорблённой гордости, в уязвлённом праве быть хозяйкой в своём доме, в холодной ярости от того, что её слово оказалось ничто для тех, кто должен был склоняться перед ним.
— Лу Синь! — её команда прозвучала резко, как удар хлыста, разрезая напряжённый воздух. — За мной!
Не удостоив ошеломлённую Цуй Хуа и перепуганных стражников даже взглядом, она резко, словно вихрь, развернулась и зашагала прочь от своих покоев. Её шаги были твёрдыми, быстрыми, почти мужскими, а подол роскошного платья взметался позади неё, словно знамя, поднятое перед битвой.
Она шла не спасать Сяо Вэй из абстрактного чувства справедливости. Нет. Она шла карать. Карать тех, кто посмел действовать без её высочайшего разрешения, кто нарушил незыблемый порядок, посягнув на её право вершить суд в своих владениях. И в этот момент в её осанке, в каждом повороте головы, в глазах, горевших холодным, безжалостным огнём, было больше от прежней, грозной и непреклонной Тан Лань, чем за все предыдущие дни, вместе взятые. Лу Синь, не задавая вопросов, инстинктивно сжав купленные шали в одной руке, шагнул за ней, его собственная, долго копившаяся ярость наконец-то нашла знакомый, понятный объект — врага, дерзко посягнувшего на авторитет его госпожи.
Но он видел не только ярость. Он, чей взгляд был заточен на малейших оттенках лжи, видел и другое. В жёсткой линии её губ, в чуть слишком учащённом дыхании читалась тревожность. Не из-за произошедшего беспорядка, а из-за чего-то более личного, более глубокого. Это было переживание за ту самую служанку. За друга. Тан Лань шла не просто быстро — она почти бежала, её плечи были напряжены, словно она пыталась физически достичь цели быстрее, чем свершится непоправимое. Эта служанка была ей важна. По-настоящему дорога. Лу Синь чувствовал это каждой клеткой своего существа. И он чувствовал, как Тан Лань больно, до физической спазмы, от этой тревоги за Сяо Вэй. Он почти осязал эту чужую боль, глядя на застывшее в гневе и страхе лицо госпожи. Сяо Вэй, вероятно, была единственным человеком во всём этом проклятом дворце, кто относился к Тан Лань не с раболепным страхом или ядовитой лестью, а с простой, искренней добротой.
Она остановилась у тяжёлых, мрачных дверей бюро расследований, разрываемая бурей противоречивых чувств — яростью и беспомощностью, гордыней и страхом. В душе Лу Синя словно что-то защимило, сжалось от незнакомой, щемящей жалости. Он вдруг, с пугающей ясностью, осознал, что по сути Тан Лань — одна. Совершенно одинока в этих бесконечных, холодных стенах. И сейчас её единственный, по-настоящему дорогой человек — в смертельной опасности. Он сам не понял, как его рука, тяжёлая и привыкшая к мечу, сама потянулась к её плечу. Отчего-то жгуче, до боли хотелось её поддержать, дотронуться, передать хоть крупицу твёрдости, успокоить этот немой ужас в её спине.
Но в тот же миг женщина сделала резкий вдох и двинулась ко входу, отбрасывая слабость. Он опустил руку, сам не понимая, что пытался сделать, смущённый этим порывом. В то, что Сяо Вэй могла украсть реликвию, он не верил и на грош. Но сейчас он был готов без вопросов последовать за своей госпожой в самую гущу этой битвы — не за справедливость, а за ту самую светлую, глупую душу, что стала для неё якорем в этом море льда и ненависти.
Глава 26
Двери бюро расследований с тяжёлым, оглушительным грохотом распахнулись, впуская внутрь бушующую стихию в образе разгневанной первой госпожи. Тан Лань влетела в зал, словно ураган, сметающий всё на своём пути. Её гнев был почти осязаем — он витал в воздухе густым, раскалённым маревом, заставляя мелких чиновников застывать на месте с незаконченными свитками в онемевших пальцах и опускать головы, стараясь стать невидиками.
— Где он⁈ — её голос, низкий и звенящий от сдержанной, но готовой вот-вот вырваться наружу ярости, прокатился под мрачными сводами, отражаясь эхом от каменных стен. — Где этот ушастый осёл Шэнь Юй, который смеет трогать моих людей без моего соизволения⁈
Шэнь Юй, услышав шум и узнав её голос, вышел из своего кабинета с видом человека, терпеливо объясняющего урок непослушному ребёнку. Его лицо, обрамлённое аккуратной бородкой, выражало скорее снисходительное недоумение, чем страх. Он был уверен, что полностью понимает ситуацию и свою правоту. Он сделал плавный шаг навстречу, подняв изящные руки в умиротворяющем жесте, который должен был усмирить её пыл.
— Ваше высочество, успокойтесь, прошу вас. Всё уже под контролем, — его голос был гладким, почти сиропным. — Я понимаю ваше… вполне естественное волнение в связи с
