Еще через пару дней около корабля обнаружили клюв утки. Роксана констатировала, что он просто отпал. Жожо стал упираться головой в потолок клетки.
Через день клюв Жожо валялся на полу, а глаза птицы обросли кокетливыми ресницами. Герберт пил валерьянку. Попугая поместили в изоляционный бокс. Вся команда чуть ли не каждый час проверялась на всех возможных приборах. Приборы констатировали, что все в порядке.
А через неделю к кораблю вышли туземцы.
Они были невысоки, сутулы и раздражены. Вождь что-то мрачно выговаривал исследователям, а остальные деловито инспектировали пустые хижины.
Техник Корделия, лучезарно сверкая свежим макияжем, быстро наладила лингвотранслятор, и сотрудники лаборатории уединились с вождем в одной из хижин.
Герберт в это время заглянул в бокс к Жожо и в шоке добил весь запас валерьянки. Поэтому Марку и Алексу, которые прибежали на его вопли, осталось только в ужасе сползти по стене, запереть бокс, придавить дверь шкафом и пойти в лабораторию за спиртом.
Вечером спирт пили все – включая и туземцев, которые уже благодушно бурчали на исследователей. И включая Жожо. Которому весьма к лицу был один из испорченных халатов профессора.
* * *
– Черт, ну кто бы мог подумать! – восклицал на обратном пути Ы Сынь.
– Никто, никто, – поддакивала Роксана.
– Да уж… – вздыхал Алекс.
– Еще бы… – качал головой Марк.
– Ну и дела… – мечтательно улыбалась Корделия.
– Буль-буль… – не отвлекался Герберт.
– А то! – веско и гордо сообщал Жожо.
– Сезонность, – вещал профессор. – Удивительная, странная, эволюционная сезонность. Каждую осень в этом мире люди трансформируются в птиц и каждую весну – обратно в людей.
– По большому счету, они все-таки не совсем птицы, – уточнила Роксана. – Они – нечто среднее между ними и млекопитающими. Да и люди… ну не совсем точно. Просто гуманоидный тип.
– Да, да, верно… И, учитывая, что сезоны здесь достаточно продолжительны, они проживают достаточно большую часть жизни то в том, то в другом образе. Это привычно для них. Каждый раз при приближении «линьки» они тщательно убирают осенью свои дома – или весной гнезда – и оставляют их до следующей смены образов…
– То-то первая экспедиция отмечала, что птицы мешали этнографам и археологам… – вставил Алекс.
– Еще бы… У них на глазах непонятно кто лез в их дома, все щупал, складывал в коробки и куда-то уносил… А еще нескольких вообще поймали… Удивительно, как они нас сейчас не пристукнули…
– То, что мы обнаружили в воздухе, – сказала Роксана, – как раз и является одним из инструментов мутации. Очень сложная комбинация микроорганизмов… Скорее всего, по осени появляется другая комбинация, которая влияет на обратную мутацию… Просто восхитительно… восхитительно…
– Да… восхитительно… – мрачно процедил Герберт. – А Жожо надышался этой дряни и… буль-буль…
* * *
Сутулый взъерошенный человек в драном халате протянул руку и вырвал у бортмеханика пузырек со спиртом.
– Я вас всех ненавижу, – с чувством произнес он. Потом икнул. Потом задумался.
– Кстати… – медленно и с ужасом сказала Роксана. – А если осенние микроорганизмы уже присутствовали в этом воздухе…
И Марк вдруг подумал о кукурузе. О сочной кукурузе. И овес… А еще ячмень… А еще…
Сергей Фомичёв
Дом престарелых
Рассказ
Дворник царапал мостовую облезлой метлой. Этот звук был единственным, проникающим сквозь казённые стены. Метроном, стригущий мгновения нашей жизни.
Йен щёлкнул пальцами, пытаясь затеплить свечу. Мы следили, затаив дыхание, хотя знали наверняка, что усилия его тщетны. Своеобразный ритуал нашего убогого мирка. Попытка наполнить смыслом дырявое, как решето, бытие. Попытка ухватиться за соломинку.
Свеча, как всегда, не зажглась, и мы загремели ложками, поедая горелую кашу.
Все мы здесь будем. Кто не погиб на войне или в бандитской разборке, кого не сгубило проклятие завистников или ревность властителей… Наступает миг, когда источник силы вдруг иссякает, а вместе с ним иссякает и сама жизнь. Рушатся геронтологические заклятия, исходят маревом молодильные чары, перестают подчиняться обереги и амулеты, выходят из-под контроля артефакты. Почуяв слабину, болезни набрасываются на тело сворой бродячих собак.
Это подобно взрыву. Маг никогда не стареет медленно.
Из-за некоторых особенностей ремесла у нас не бывает детей. И когда мы лишаемся силы, превращаемся в дряхлых стариков и старух, остаётся одна дорога – сюда, в заведение номер четыре. Впрочем, призрачный выбор есть – каждый волен уйти в ничто. Но такие случаи крайне редки. Наш брат слишком вменяем, а потому большинство предпочитает занять койку в богадельне и тихо умирать среди бывших коллег.
Друзей у нас тоже не бывает. Работа не терпит привязанности. Даже здесь мы не стали друзьями. В лучшем случае – товарищами по несчастью. По вечерам мы достаём папки с вырезками, фотоальбомы. Листаем, показываем друг другу. Чужая жизнь, к тому же прожитая до дна. Более жалкое зрелище трудно вообразить.
– Обратная сторона социального государства, – заметил по этому поводу Хромой. – Солидарность, жалость, сострадание, ответственность – всё это канализируется в соответствующие налоги и службы. Людям больше не нужно самим проявлять любовь к ближнему. Они платят тем, кто делает это за них. Такая себе теплоцентраль человеческого тепла. Но она длинна, поверхностна и потому выстужается на полпути.
Хромой у нас немножко политик. Он довольно долго подвизался у чаирских бомбистов. Наслушался всякого. Там, собственно, и стал хромым. Его речи порой отдавали плакатной краской, спёртым воздухом подпольных сходок и вонью тюремного карцера. Но сейчас мы готовы были с ним согласиться.
В древности за стариками ходили ученики. Каждый маг обзаводился наследником, передавая ему знания, а взамен получая достойную старость или, на худой конец, быструю и почётную смерть в поединке. В языческих монастырях средневековья за ветхими стариками присматривала община. В древности был смысл беречь жизнь отставному магу, ведь, теряя силу, он сохранял знание и опыт. Тогда его навыки были уникальны. Теперь же, когда пошли все эти магические школы и академии, знания унифицировались, превратились в однообразный товар вроде дешёвых пластмассовых стаканчиков. А кто будет возиться с мусором, кроме дворника?
* * *
Особенностью нашего племени является не стяжательство. Этот догмат не был следствием этики или морали, тем более какого-нибудь формального уложения. Скорее эдакий гусарский дух мотовства. Маги никогда не оставались без хорошей работы и привыкли к лёгким деньгам. Никто из нас не думал о накоплении, чтобы на старости лет нанять прислугу и жить в своё удовольствие.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
