10 декабря 1938 г. И. В. Сталину направлена копия личного письма начальника Управления НКВД по Саратовской области, где он указывал на неправильные методы ведения следствия: фабрикации уголовных дел, применения методов психологического воздействия, а также на угрозы арестованным немедленным арестом и расстрелом их семей, допросы через «конвейер» и т. д.
Бывший заместитель НКВД СССР М. П. Фриновский впоследствии на допросе рассказал о методах ведения следствия в Центральном аппарате НКВД СССР. Следственный аппарат во всех отделах НКВД условно разделялся на «следователей-кололыциков», «кололыциков» и «рядовых» следователей. «Следователи- кололыцики» бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добиваясь «показаний». Они и умели грамотно и красочно составлять протоколы.
Так как количество сознающихся арестованных при таких методах допроса изо дня в день возрастало, то нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая. «Следователи-кололыцики» стали при себе создавать группы просто «кололыциков». Группа «кололь-щиков» состояла из технических работников.
Люди эти, не зная материалов на подследственного, вызывали арестованного и приступали к его избиению до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показаний. Остальной следовательский состав занимался допросом менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не был руководим.
Дальнейший процесс следствия заключался в том, что следователь, который вел допрос, вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на «корректировку» начальнику соответствующего отдела, а от него еще не подписанным — на «просмотр» бывшему народному комиссару Н. И. Ежову, который просматривал протокол, внося в него изменения и дополнения.
В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола, заявляя, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи. Тогда следователи напоминали арестованному о «кололыциках», и подследственный подписывал протокол. «Корректировку» и «редактирование» протоколов в большинстве случаев Н. И. Ежов производил, не видя в глаза арестованных. При таких методах следствия подсказывались фамилии, очень часто показания давали следователи, а не подследственные.
М. П. Фриновский показал также, что сознательно проводимая Н. И. Ежовым неприкрытая линия на фальсифицирование материалов следствия о подготовке против него террористических актов дошла до того, что угодливые следователи из числа «колольщиков» постоянно добивались «признания» арестованных о мнимой подготовке террористических актов против Н. И. Ежова.
Мысль о своем отравлении подал сам Н. И. Ежов — изо дня в день, заявляя, что он плохо себя чувствует после посещения своего кабинета, ощущая металлический привкус и запах во рту. При этом жаловался на то, что у него из десен стала появляться кровь и стали расшатываться зубы. Н. И. Ежов стал твердить, что его отравили в кабинете, и тем самым внушил следствию необходимость добиться соответствующих показаний.
Массовые операции, по мнению М. П. Фриновского, в местах их проведения протекали нормально. Однако вскоре было установлено, что в ряде краев и областей, особенно в Орджоникидзевском крае, имели место случаи убийства арестованных на допросах с последующем оформлением их дел через «тройку» как на приговоренных к расстрелу. В это же время стали поступать данные о творимом беззаконии и из других областей, в частности с Урала, из Белоруссии, с Украины, из Оренбурга и Ленинграда.
Особенно сильно возросли эти беззакония, когда дополнительно к проводимым массовым операциям в краях и областях была спущена директива о репрессировании инонациональностей, подозреваемых в шпионаже, связях с консульствами иногосударств, перебежчиков.
Поступающие массовые сигналы о так называемых «перегибах» оставались без внимания. В других случаях в целях прикрытия вражеской работы заговорщиков к судебной ответственности привлекались рядовые работники НКВД.
Н. И. Ежов сам себе создавал ореол славы лучшего из лучших, бдительнейшего из бдительных. Нередко он якобы говорил, что, если бы не он, в стране был бы переворот, что в результате его работы и вскрытых дел отсрочили войну и т. д.[280]
13 июля 1939 г. бывший начальник УНКВД по Смоленской области на допросе рассказал о методах ведения следствия на периферии. Так, за 1937 г. по Смоленской области были арестованы 12 тысяч человек, из коих осуждены по первой категории 4,5 тысячи человек. Среди репрессированных и осужденных было большое количество совершенно невинных людей.
С его слов, производилось много необоснованных арестов командиров РККА. Путем незаконных методов следствия получали показания об участии командного состава в контрреволюционной заговорщической деятельности в армии, таким образом вскрыли в Белорусском военном округе антисоветский заговор, в число участников которого вошли все арестованные из руководящего состава БВО. Кроме того, в частях БВО арестовывались без всяких компрометирующих материалов все иностранцы (поляки, немцы, латыши и т. д.).
С его слов, на совещании начальников НКВД в январе 1938 г. Н. И. Ежов одобрял действия тех начальников УНКВД, которые приводили астрономические цифры репрессированных. Так, по Западно-Сибирскому краю приводилась цифра в 55 тысяч арестованных, по Свердловской области — 40 тысяч, по Белоруссии — 60 тысяч, по Оренбургу — 40 тысяч, по Дальнему Востоку — 70 тысяч человек, по Московской области 50 тысяч человек. Украинские начальники УНКВД приводили цифры арестованных от 30 до 50 тысяч.
В заключительном слове на этом совещании Н. И. Ежов похвалил отличившихся, заявив при этом, что, безусловно, кое-где имели место перегибы, как, например, в Куйбышеве, где по указанию П. П. Постышева пересажали весь партактив области, но при такой операции и таком размахе ошибки неизбежны. «Мы это учитываем и считаемся с этим»[281].
Ввиду большого скопления нерассмотренных дел по массовым операциям начальнику Промышленного отдела ГУГБ НКВД, начальнику 3-го отдела ГУГБ НКВД, начальнику 4-го отдела ГУГБ НКВД и начальнику 6-го отдела ГУГБ НКВД было приказано приступить по указанию начальника 8-го отдела ГУГБ НКВД к рассмотрению альбомов по массовым операциям, с тем чтобы каждому ежедневно рассматривать не менее 300 дел[282].
29 марта 1938 г. в отмену Директивы НКВД СССР за № 315 733 от 8 августа 1935 г. в работе «троек» НКВД – УНКВД по рассмотрению дел об уголовном и деклассированном элементе, а также о лицах, злостно нарушающих паспортный режим, устанавливался новый порядок. Секретарем «тройки» УНКВД по рассмотрению дел по СВЭ (социально вредный элемент) назначался по должности оперативный секретарь Управления РКМ. Первый экземпляр протоколов «тройки» НКВД—УНКВД направлялся начальнику ГУРКМ НКВД СССР для представления на утверждение Особого совещания при НКВД СССР. Выполнение решений «тройки» и контроль за своевременным направлением осужденных из тюрем в места лишения свободы возлагался на оперативного секретаря УРКМ (Управление рабоче-крестьянской милиции).
10 апреля 1938 г. принято решение: следственные дела на содержащихся под стражей жен, осужденных по первой категории, представлять с докладчиком на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР[283].
27 мая 1938 г. упрощенный порядок рассмотрения дел (по альбомам в соответствии с Приказом 00485) на лиц польской, немецкой, латышской, эстонской, финской, болгарской, македонской, греческой, румынской, иранской, афганской, китайской национальностей и харбинцев, изобличенных в шпионской, диверсионной, террористической и другой антисоветской деятельности, был продлен еще раз, теперь уже до 1 августа 1938 г.
Преследовалась цель добиться «исчерпывающей очистки» от контрреволюционных элементов предприятий оборонной промышленности, оборонных цехов гражданских объектов, транспорта, территорий укрепленных районов и пограничной полосы[284].
В ряде органов начальники заранее определяли, сколько признаний в сутки обязан получить каждый следователь и сколько фамилий членов антисоветских формирований должны указываться в каждом протоколе допроса обвиняемого. Как правило, протоколы допроса составлялись в отсутствие арестованных, и последние о содержании «своих показаний» зачастую узнавали лишь при их подписи. Для того чтобы получить большее количество признаний, в ряде органов госбезопасности прибегали к прямой провокации. Уговаривали заключенных дать показания об их якобы шпионской работе в пользу иностранных разведок, объясняя при этом, что такого рода вымышленные показания нужны партии и правительству. При этом обещали заключенным освободить их после дачи подобного рода «признаний».
