— Какой повод?
— Сплавить в провинцию Пара большую партию строевого леса, а также доставить груз сырья, добытого на берегах Амазонки.
— Ясно! — сказал Жаррикес.— А в чем заключалась истинная цель вашей поездки?
Задав этот вопрос, судья подумал: «Ну, теперь пойдут всякие увертки и вранье!»
— Истинной моей целью,— твердо сказал Жоам Дакоста,— было вернуться на родину и отдать себя в руки правосудия моей, страны.
Судья так и подскочил в своем кресле.
— В руки правосудия! — воскликнул он.— Отдать себя… добровольно?
— Добровольно!
— Почему?
— Потому что мне стало невмоготу жить во лжи, под чужим именем, потому что я хотел вернуть моей жене и детям имя, которое им принадлежит, потому, наконец…
— Потому что?…
— Я невиновен!
«Этого я и ждал!» — подумал судья Жаррикес.
И, в то время как его пальцы выстукивали на столе что-то вроде марша, он кивнул Жоаму Дакоста, как бы говоря: «Ну-ну, рассказывайте вашу басню! Я знаю ее наперед, но не стану вам мешать рассказать по-своему!»
Жоам Дакоста понимал, что судья относится к нему предвзято, но делал вид, что ничего не замечает. Он рассказал о своей жизни — очень сдержанно и спокойно, не упуская ни одной детали — до и после приговора. Допрашиваемый счел нужным подчеркнуть лишь одно обстоятельство: он прибыл в Манаус, чтобы потребовать пересмотра своего дела и добиться оправдания, приехал сам, хотя ничто его к тому не принуждало.
Судья Жаррикес не прерывал его. Он только устало щурился, как человек, в сотый раз слушающий одно и то же, а когда
Дакоста положил на стол свои записки, судья даже не пошевелился, чтобы их взять.
— Вы кончили? — спросил он.
— Да, сударь.
— И вы утверждаете, что уехали из Икитоса только для того, чтобы потребовать пересмотра вашего дела?
— Да!
— А как вы это докажете? Чем подтвердите, что, если б не донос, по которому вас арестовали, вы явились бы сюда сами?
— Прежде всего моими записками.
— Они были у вас на руках, и ничто не доказывает, что вы отдали бы их, если бы вас не арестовали.
— Во всяком случае, сударь, есть один документ, который уже не находится в моих руках, и подлинность его не может вызывать сомнений.
— Какой документ?
— Письмо, написанное мною вашему предшественнику, судье Рибейро, где я предупреждал его о своем приезде.
— Вот как! Вы ему писали?
— Да, и это письмо должно быть доставлено и передано вам.
После такого сообщения судья Жаррикес в нарушение всех правил чуть не вскочил с места, хотя судьям полагается сидеть. Однако он вовремя спохватился и только пробормотал:
— Очень ловко сработано, право же, очень хитро!
Как видно, судья Жаррикес имел бронированное сердце и пронять его было нелегко.
В эту минуту в комнату вошел караульный и вручил судье запечатанный конверт. Жаррикес сломал печати и вынул письмо. Прочитав его, он нахмурился и сказал:
— У меня нет причин скрывать от вас, Жоам Дакоста, что это то самое письмо, о котором вы говорили; вы послали его судье Рибейро, а письмо передали мне.— Помолчав, он добавил: — Но ведь, в сущности, вы приводите лишь моральные доказательства своей невиновности. А есть ли у вас доказательства вещественные?
— Быть может, и есть,— Ответил Жоам Дакоста.
Тут Жаррикес не выдержал и вскочил-таки с места. Ему пришлось два-три раза пройтись по комнате, чтобы взять себя в руки.
Глава V
ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
Когда судья вновь занял свое место, он откинулся в кресле, задрал голову и, уставившись в потолок, сказал самым равнодушным тоном, не глядя на обвиняемого:
— Говорите.
Жоам Дакоста помедлил, как если бы ему не хотелось прибегать к новому способу убеждения.
— Пока что, сударь,— сказал он,— я приводил вам только доказательства нравственного порядка, основываясь на том, что всю жизнь вел себя как порядочный и безупречно честный человек. Я считал, что эти доказательства наиболее ценны для суда…
Судья Жаррикес, не сдержавшись, пожал плечами, давая понять, что он иного мнения.
— Если их недостаточно, то вот какое письменное доказательство я, быть может, смогу представить. Я сказал: «быть может», потому что еще не знаю, насколько это реально. Я не говорил о нем ни жене, ни детям, боясь внушить им надежду, которая может не сбыться.
— Ближе к делу,— сказал судья.
— Я имею основания думать, что мой арест накануне прибытия жангады в Манаус был следствием доноса начальнику полиции.
— Вы не ошиблись, Жоам Дакоста. Однако я должен вам сказать, что донос этот анонимный.
— Не важно, я знаю, что написать его мог только негодяй по имени Торрес.
— А по какому праву,— спросил судья,— вы называете так автора доноса?
— Я принял его как гостя, а он явился лишь за тем, чтобы предложить мне купить его молчание; я отверг эту гнусную сделку, о чем никогда в жизни не пожалею, каковы бы ни были последствия доноса.
«Вечно одни и те же уловки,— подумал судья Жаррикес.— Все обвиняют других, чтобы обелить себя!»
Тем не менее он чрезвычайно внимательно выслушал рассказ Жоама Дакосты о его отношениях с авантюристом до той минуты, когда Торрес сообщил ему, что знает настоящего виновника преступления в Тижоке.
— И как же его зовут? — встрепенулся Жаррикес, сразу теряя свой равнодушный вид.
— Не знаю, Торрес не захотел его назвать.
— А этот преступник жив?
— Он умер.
Пальцы судьи Жаррикеса забарабанили быстрей, и он, не сдержавшись, воскликнул:
— Человек, который может доказать невиновность осужденного, всегда умирает!
— Если настоящий преступник умер, господин судья,— возразил Жоам Дакоста,— то Торрес ведь жив, а он уверял меня, что у него есть доказательство моей невиновности — документ, написанный рукою самого преступника. Он предлагал мне его купить.
— Эх, Жоам Дакоста,— попенял ему судья,— за такой документ не жаль отдать и целое состояние!
— Если бы Торрес потребовал у меня только состояние, я отдал бы все, не раздумывая, и никто из моих близких не упрекнул бы меня. Но этот негодяй, зная, что я в его власти, потребовал у меня большего!
— Чего же?
— Руки моей дочери. Вот почему я теперь перед вами.
— А если бы Торрес на вас не донес,— спросил судья Жаррикес,— если б вы не встретили его на своем пути, что бы вы сделали, узнав о смерти судьи Рибейро? Вы все равно пришли бы и отдали себя в руки правосудия?
— Без всякого колебания! — твердо ответил Жоам Дакоста.— У меня не было иной цели, когда я уезжал из Икитоса.
