Читаем без скачивания Птицы небесные. 3-4 части - Монах Афонский

Слабые крики — «С-и-и-и-м-о-н! С-и-и-и-м-о-н!» — медленно извлекли меня из забытья, и я вновь обнаружил себя стоящим в пещере на коленях перед зеленым занавесом плюща. «О Боже! — вспомнилось мне. — Ведь еще нужно спуститься со скал!» А сил идти, и даже желания двигаться, не было совершенно. Последним усилием я заставил себя подняться и тоскующим взглядом обвел в последний раз пещеру святого Предтечи. «Я вернусь сюда, непременно вернусь, если Ты, Господи, позволишь! Святой Предтеча, помоги мне!»

В затекших ногах, особенно в правой, ощущалось сильное покалывание. Пришлось даже несколько раз постучать ботинком по скале, чтобы восстановить кровообращение.

Флягу с книгами я оставил в углу, завалив ее камнями. Путаясь в направлении, я наконец выбрался на тропу вниз, но обнаружил там только Михаила и иеромонаха Филадельфа.

— А где же остальные? — недоуменно спросил я у москвича.

— Не знаю, спускались за нами… Куда они подевались? — Он принялся кричать, зовя товарищей. В скалах заметалось пугливое эхо.

Ответные слабые крики послышались неожиданно далеко впереди от того места, где мы спустились. Волнуясь за своих товарищей, мы устремились на их поиски. Исцарапанная и усталая тройка пробиралась сквозь непролазные заросли самшита. Сверху сыпались камни. Цепляясь за деревья, по круче спускался отец Игнатий, за ним монах Иосиф, последним, неуверенно балансируя руками, лез Валерий.

— Куда вы подевались, отцы? — недоуменно встретил их Михаил.

— Это вы куда подевались? — сердито ответил монах. — Как в воду канули… Ну, мы и полезли сами. Куда ни глянем, всюду пропасть… Так и ломились вдоль обрыва по зарослям…

— Простите, где-то я вас упустил… — Москвич сильно сокрушался. — Думал, вы за мной идете. Простите, не заметил… Давайте здесь заодно перекусим, как раз всем по сухарику осталось!

На этих сухариках мы добрели до Псху, где наши последние силы подкрепил обильным ужином Василий Николаевич, усадив всех за длинный стол во дворе. Любознательный математик расспрашивал хозяина о Святой горе, возле хутора Санчар.

— Как же, гора истинно святая! — Пчеловоду приятно было поделиться своими сведениями. — Говорят, в прошлом веке там было явление Матери Божией! С тех пор хуторские частенько там слышат то монашеское пение, то колокольный звон, а некоторые даже видели в пещере, как монахи службу служили. Позвали потом людей, искали-искали пещеру, да не нашли, не тут-то было… Кстати, батюшка, то старинное Добротолюбие, что вам моя родня подарила, там и нашли — на Святой горе, в сундучке лежало. Были и еще какие-то книги, но я запамятовал…

— А что, там тоже монахи жили? — спросил я у пчеловода.

— Да, как раз под горой у них монастырек стоял, но от него ничего не осталось…

Взволнованные услышанным, все стали бурно обсуждать наш предстоящий поход на Святую гору. Решено было пойти на Санчар утром.

Несмотря на усталость, мы забрались на лесистую вершину по узенькой тропинке. На небольшой поляне у обрыва стояли три деревянных креста с букетиками засохших цветов: кто-то ходил сюда молиться. Место было красивое: на север, рукой подать, возвышался Санчарский перевал, на юг открывалась долина Псху, вплоть до Серебряного хребта. После Акафиста Иверской иконе Матери Божией всеми овладело желание обрести немедленно чудесное явление монахов, служащих литургию в невидимой церкви. Но сколько мы ни облазили гротов и потаенных мест, никакого храма не нашли, и даже не услышали монашеского пения, хотя Михаил прикладывал ухо к скале и уверял, что слышит колокольный перезвон.

Утром в дом Василия Николаевича послушница Надежда привела своего сына.

— Отец Симон, мальчик совсем заждался вас! Говорит, что вы обещали с ним пойти еще раз на Грибзу.

— Хорошо, пусть идет. Вместе будет веселее! — пошутил я, потрепав Ванечку по плечу. В шестом часу вечера мы уже снимали рюкзаки с потных плеч, принюхиваясь к запахам из кухни. Ваня сразу же побежал к ручью пускать кораблик. На следующий день наши гости начали готовиться к отъезду.

— Батюшка, благословите вас дождаться на Псху, если вы поедете в Сергиев Посад. Нужно в Москву взять сыра и орехов для знакомых, — попросил меня Михаил. С ним отправился Валера, а также монах Иосиф, спросив разрешения осмотреть Псху и окрестные хутора. Они ушли, а ко мне подошел Евстафий:

— Отче, есть одно серьезное дело! Помогите мне с отцом Филадельфом коня подковать. Вы с иеромонахом держите его ногу, а я буду набивать подковы, а то без них конь копыта на камнях посбивал.

Инок привязал коня к столбу и подал нам знак приступить к работе. Передние ноги жеребца он подковал быстро, точными ударами вбив гвозди в копыта. А с задними ногами нам пришлось помучиться: как только мы брались за ногу, а Евстафий прицеливался молотком, держа в руке гвоздь, конь легонько дергал ногой. Мы с Филадельфом летели на землю, а инок ударял себе молотком по пальцам.

— Ах, чтоб его! Не знаю, что-то во всем этом я упускаю, а что — не пойму, — пыхтел капитан.

Еле-еле мы подковали две задние ноги, совершенно выбившись из сил, и конь, фыркая, убежал в сад, где начал щипать траву, сердито посматривая на нас темным глазом. Приехавший в гости Шишин недовольно поморщился:

— Евстафий, надо было ногу ему подвязать, и все дела! Что это ты не догадался?

Тот развел руками:

— Виноват, Василий Ананьевич…

— Как жеребец вас не поубивал, удивляюсь… — Лесничий внимательно осмотрел всех нас. — В грудь попадет копытом — считай, конец.

С небосвода лучилось последнее убывающее тепло, и я собрался на Грибзу, чтобы прибраться в келье. В скиту остались иеромонах, занявшийся пчелами, и капитан, обучающий коня ходить под хомутом и упряжью для плуга.

Меня заставили оторваться от укладывания рюкзака угрожающие крики:

— Стоять! Стоять! Ты куда-а-а-а? Стоять, кому сказал? — В окошко я увидел, что это Евстафий учит своего коня, держа в правой руке хворостину, а в левой — уздечку.

— Евстафий, что это ты так строго с конем? Лучше лаской обучай! — посоветовал я.

— Обучишь его лаской, как же… Норовистый, шельмец! Но к весне, я обещаю, пахать научится, — повернув голову, через плечо ответил капитан.

Ваня, подпрыгивая от радости, бежал впереди меня.

— Батюшка, я тропу хорошо запомнил, хотите, без подсказки вас приведу?

— Давай, действуй! — я шел позади, с удовольствием вдыхая аромат осеннего леса. Пока я занимался заготовкой дров, мой друг довольно удачно ловил рыбу. К вечеру он всегда возвращался с небольшим уловом. За ужином Ваня вдруг сказал:

— Батюшка, а почему отец Евстафий говорит, что в скиту он старший, а вы с отцом Филадельфом на Грибзе будете жить? Он что, вас выгоняет?

— Если мы, Ваня, поселимся с иеромонахом на Грибзе, он и будет тогда в скиту старшим!

— Нет, не так! — наморщив лоб, пытался разобраться мальчуган. — Он говорит, что он все равно старший!

— Это он шутит, Ваня! Не обращай внимания…

Убрав инструмент под камень и спрятав богослужебные книги в тайник, я обратился к моему другу:

— Ну, Ваня, три дня уже прошло, пора домой!

— Как три дня прошло? Мы же только что пришли!

Я рассмеялся, вспомнив, что так же терял представление о времени в своем далеком детстве:

— Пора, пора, дорогой! Нужно вниз идти… — Я погладил приунывшего мальчика по голове.

— А я, батюшка, вот так всю жизнь могу в лесу прожить, запросто! Мне нравится! — восторженно воскликнул он.

— Мне самому нравится, Ваня, да нужно в Москву ехать.

При воспоминании о поездке я погрустнел. Как специально, посыпал мелкий осенний дождик, который словно провожал меня в далекий нелегкий путь. «Когда еще свидимся с тобой, милая моя церквушка?» — в последний раз обернулся я назад. Все скрылось за мелким бисером дождя, в котором рассыпались туманные очертания моей любимой поляны на Грибзе.

Ни бегство в пустыню, ни глубокие пещеры, ни удаление от людей не составляют сути спасения. Если Ты, Господи, даруешь мне благословенное уединение, приму его как драгоценную привилегию, хорошо зная, что вращение души моей в суете мало полезно для спасения. Открыл Ты мне, недостойному, Иисусе, что, чем полнее и глубже покаяние, тем больше и всеохватнее Ты находишься во мне и являешь Себя в свете неприступном, что и возводит душу в священное безмолвие, ибо Ты Сам Себя приобщаешь моему духу. Безгрешный, приобщившись духу моему, Ты делаешь и его безгрешным, а как Даритель жизни, ты умножаешь ее во мне. Прикосновение чудотворной десницы Твоей придает мне силы противостоять всякому злу. Встань же, распрямись, дух мой, ибо Господь Твой владычествует в тебе над жизнью и смертью.

ПОТЕРЯВШИЙСЯ В МИРУ

Ты открыл мне, Господи, что жизнь всякого верующего в Тебя есть повторение Твоего крестного пути. Но это не ввергает душу мою в безысходное отчаяние, но, наоборот, освобождает ее от всякого страха и малодушия. Много есть путей на свете, и конец их — тьма кромешная, но этот путь крестный — единственный, так как прямо и верно приводит к Тебе, Иисусе, ибо Ты есть путь жизни. Кто победит на этом пути, Боже? Кто дойдет до конца, где дошедшего ожидает вечная свобода? Тот, кто не отводит ни на миг любящего взора своего от Тебя, Сладчайший Иисусе, не исходит ни на мгновение из священного богозрения! Просвети и укрепи очи мои сердечные, Боже, чтобы беспрестанно созерцать прекраснейший Лик Твой, красота которого спасет мир!