Под замком гнездился верхний город. По крутым склонам стекали кривые улочки. Узкоплечие дома с высокими крышами из красной и желтой черепицы стояли лесенкой, на радость всем котам, которые, перескакивая с кровли на кровлю, с ленивой грацией разгуливали в лисабонском поднебесье. Котам никто не вел счет, но их, во всяком случае, было гораздо меньше, чем монахов и священников. Черные, белые, серые и коричневые сутаны и в будни и в праздники бродили по горбатым закоулкам, с кошачьей сноровкой обходя непросыхающие лужи.
Божьи слуги облюбовали нижнюю часть холма. Здесь, на пологом его шлейфе, вырос лес острых шпилей. Зеленое летом – а в эти дни поздней осени багряно-золотое, – кольцо монастырских садов охватывало подножие верхнего города. Над садами, поближе к небу и к королю, обитали самые именитые и зажиточные лисабонцы. Львы, единороги, вепри, орлы, ястребы – стада и стаи геральдических зверей – глядели на редких прохожих с гербовых щитов. С заходом солнца улицы пустели, наглухо закрывались ставни, и задолго до полуночи гасли в домах последние огни. Зато днем верхний город бурлил вовсю. По крутым переулкам вверх и вниз сновали черные рабыни с кувшинами на головах: воду приходилось доставлять из дальних источников нижнего города. Скрипели огромные колеса двуколок зеленщиков и мясников. Облезлые ослики не спеша тянули эти колымаги к просторной Шан-да-Фериа – рыночной площади, – где каждое утро разыгрывались яростные битвы между торговцами и лисабонскими хозяйками. Ну, а в такие дни, как сегодня, весь верхний город в праздничных нарядах устремлялся на утреннюю мессу в Сэ – грандиозный кафедральный собор. И как раз об эту пору чаще всего раздавались звонкие возгласы: «Агуа ваэ!» – «Берегись: вода!» И стоило чуть зазеваться какому-нибудь щеголю, и с головы до ног его окатывал целый каскад помоев. Верхний город молился богу, бряцал оружием, шелестел бумагами в королевских канцеляриях. Нижний город строил корабли, кроил паруса, разделывал рыбу, дубил кожу, ткал полотно, молол зерно, ковал железо. Корабельщики, ткачи, кузнецы, рыбаки, кожевники ютились в ветхих домишках, которые, как поганки, росли на месте свалок и пустырей в болотистой береговой низине.
На три-четыре мили вытянулся вдоль плоского берега Тэжу этот город-пасынок, который кормил и одевал половину Португалии. Перед ним на реке теснились десятки кораблей. Ниже по течению, у причалов гавани Риштеллу, стояли суда африканских флотилий короля Жуана.
Слегка покачивались на ленивой речной волне огромные науш ридондуш – корабли-странники, которые впервые появились на свет в пору великих походов Генриха Мореплавателя. Эти суда не боялись океанских бурь. Они долгие месяцы могли плавать в открытом море вдали от берегов и гаваней, и недаром лучшие из них служили флагманами дальних экспедиций Дього Кана и Бартоло-меу Диаша. Выше причалов Риштеллу стояли каравеллы с грузами муки, вина и шерсти для Мадейры и Азорских островов. Тут же дремали чужеземные «купцы» – английские, генуэзские, французские, венецианские торговые суда – и сновали замызганные рыбацкие фелюги, которые доставляли в Лисабон свежую рыбу всех сортов и видов. Португальская столица повернулась спиной к великой реке, она отгородилась от нее зловонными свалками и грязными кварталами складов, мастерских и верфей. От Любека до Стамбула, во всех больших и малых гаванях Европы, шли толки о мерзких трущобах квартала Рибейры. Здесь в тупичках и закоулках таились кабаки, воровские притоны, гнусные постоялые дворы, в которых с наступлением темноты вскипали опасные страсти. Эти злачные места всасывали весь лисабонский сброд. А рядом, в кварталах оружейников, ткачей, кузнецов, парусников, бондарей, с утра до ночи визжали пилы, ухали тяжелые молоты, стучали бондарные колотушки, стонали сверла и коловороты. На всех перекрестках чадили жаровни: горячие каштаны раскупались нарасхват. Тут же лоточники торговали жареной рыбой, оливковым маслом, фруктами, орехами, липкими сладостями, к которым со всего Лисабона слетались жирные мухи. Булочники с большими плоскими корзинами на головах бойко распродавали с пылу горячие караваи. В огромных клетках гоготали гуси и кудахтали куры, под шаткими навесами на скорую руку варили и жарили мясо, обильно приправленное луком и чесноком. Над головами прохожих сохло на жердях всяческое белье, а под их ногами струились в мерзких канавах помои, которые город сбрасывал в Тэжу, не щадя не очень, впрочем, тонкого обоняния своих обитателей.
Лисабонцы очень любили всевозможные зрелища, и задолго до полудня три четверти верхнего и нижнего города скопилось у ворот Сан-Висенти в ожидании высокого посольства католических королей.
Высокородный сеньор Гарсиа де Карвахаль до последней мелочи продумал церемониал торжественного въезда посольства в столицу Португалии. Впереди посольского кортежа, обгоняя его на две-три мили, на вороном коне скакал герольд в красно-желтых одеждах.
Решительно никакой надобности в этом пестроцветном вестнике не было. Во всех городах и селениях, лежащих на пути кастильских послов, отлично знали, что сеньоры Гарсиа де Карвахаль и Педро де Айяла едут в Лисабон, и по приказу короля Жуана их везде встречали самым достойным образом.
Сеньору Гарсиа де Карвахалю все время, однако, казалось, будто португальцы относятся к нему без должного уважения: в одном месте эти нахалы и невежды перепутали его титул, в другом угостили чинов посольства недостаточно выдержанным вином, в третьем отвели личному оруженосцу дона Педро де Айялы помещение близ конюшни. И тем не менее, даже сварливый нрав главы посольства заметно смягчился, когда он увидел, что у ворот Сан-Висенти посланцев католических королей ждет весь двор Жуана Португальского. Две тысячи всадников – целое войско – в образцовом порядке выстроилось за воротами, и впереди на снежно-белом иноходце ждал послов король.
Тысячи лисабонцев вышли на городские улицы, и на узкой Руа-де-Сан-Висенти величественная процессия едва пробилась через плотное людское месиво. Столичные зеваки ликовали от всей души: не так уж часто доводилось им встречать столь роскошных гостей, да и за последние два-три года король не слишком баловал их своими торжественными выходами. Недолог дуть от ворот Сан-Висенти до замка Сан-Жоржи, но длинная кавалькада продвигалась очень медленно. В тот момент, когда голова ее уже достигла ворот замка, хвост тянулся где-то на окраинах города.
Сеньор Гарсиа де Карвахаль не без досады приметил, что его коллега, дон Педро де Айяла, вызвал у лисабонцев куда больший интерес, чем его собственная особа. Главному послу было, однако, невдомек, что праздную толпу волновал не сам дон Педро, а то хитрое приспособление, посредством которого одноногий дипломат держался на своем коне.
