— Я слышал, что вчера вы были близки от беды, — заметил Печерин. — Я видел расколотое молнией дерево. Все это должно было сильно испугать вас.
— Мы были просто оглушены, — отвечала Вера, — и в первое мгновение, конечно, думали, что молния ударила в дом. Мы всего минут за десять пред тем успели вернуться из вашего бора и были у мама́ в кабинете, откуда дерево видно.
— Та дама, которая с вами была вчера, кажется, особенно боится грозы.
— По счастью, ее с нами уже не было, — сухо сказала Вера. — Она живет в другом доме, за нашим садом.
В эту минуту Анна Федоровна вошла в гостиную. Она ласково протянула руку Печерину и повторила уже переданное Верой выражение признательности за посещение.
— Вы, кажется, хотели быть сегодня в Липках, у Суздальцевых? — продолжала Анна Федоровна. — Мы с ними, к сожалению, редко видимся, но я всегда рада видеть их.
— Я отсюда к ним еду, но хотел прежде о вас осведомиться, после вчерашней грозы.
— Благодарю вас. Обошлось довольно благополучно. Жаль только бедного дерева, на которое я любовалась из окна. Половина уцелела, но и она, вероятно, высохнет; муж мой уже сегодня приказал замазать открытую часть сердцевины. Не пройдем ли в мой кабинет? — продолжала Анна Федоровна, обращаясь к дочери: — Dort ist es gemüthlicher… Вы, конечно, говорите по-немецки?
— С детства, и, кроме того, я долго был в Германии.
— Мы с Верой часто ведем разговор по-немецки, когда мы вдвоем, — сказала Анна Федоровна. — Без того я, пожалуй, разучилась бы говорить.
— Здесь, вероятно, мало практики для того, — заметил Печерин.
— Никакой. Вы, я вижу, всматриваетесь в мою любимую картину, Борис Алексеевич. Узнаете город?
— Конечно, узнаю. Одного купола Фрауэнкирхе для того достаточно. Мне Дрезден всегда нравился, в нем — всего более Фрауэнкирхе, а в ней — ее каменный купол.
— Очень рада слышать это! Дрезден — моя родина, и мы принадлежали к приходу Фрауэнкирхе.
— Давно вы не были в Дрездене, Анна Федоровна? — спросил Печерин.
Лицо госпожи Сербиной приняло грустное выражение, и она тихо ответила:
— Очень давно, в ранней молодости, до моего замужества. Мои родители потом переселились на время в Одессу, и с тех пор я за границу не выезжала.
— Многое с тех пор изменилось в Дрездене, — сказал Печерин, — разрослись новые кварталы; но с той стороны, с какой город представлен на вашей картине, вид прежний: та же Эльба, та же терраса, тот же купол Фрауэнкирхе, а вправо — те же собор и дворец.
— Мне нет дела до нового Дрездена, — отвечала Анна Федоровна. — Мне дорог и всегда памятен только прежний. Когда я у себя одна в кабинете, я часто засматриваюсь на этот вид, и тогда мне кажется, что я еще молода, и живу там, и отца и мать еще могу увидеть…
— И у меня, — сказал Печерин, — есть рисунок, в который я иногда всматриваюсь с особым чувством. Это вид кабинета моей покойной матери. Она сидит в креслах, держит книгу в руках, но не читает, опустила книгу на колени и как будто на меня смотрит. Тогда и мне кажется, что она еще жива, и я мог бы заговорить с нею. Потом я печально сознаю, что мечта неосуществима. Прошлое навсегда прошло. Помните ли вы, Анна Федоровна, стих Шиллера:
Ewig still steht die Vergangenheit!..
— Помню и далее:
Keine Reu, kein ZaubererKann die Stehende bewegen…
— К сожалению, я этот рисунок оставил дома, в Петербурге, думая, что здесь недолго пробуду. — Впрочем, я напрасно сказал «дома». Я нигде не дома. Бог дал мне неожиданно кров в Черном Боре, но я легкомысленно не оценил вовремя этого дара, и теперь, сам не зная зачем, должен ехать в Париж.
— И надолго?
— Опять должен сказать, что сам не знаю. Во всяком случае, еду неохотно. Проездом буду в Дрездене, где хочу навестить близкого мне друга, брата Марии Ивановны Суздальцевой. Передам от вас поклон Фрауэнкирхе, если вы мне это поручите.
— Сердечно вам буду благодарна.
Затем разговор снова обратился к Дрездену, его окрестностям и вообще к характеристическим чертам средней Германии, о которой Печерин сказал, что она ему симпатичнее, чем все другие части Европы, какие ему только знакомы.
Анна Федоровна с видимым участием его слушала, и когда Печерин встал, чтобы проститься, она с такой же искренностью выразила ему сожаление, что он ненадолго будет Васильевским соседом. Вера все это время молчала и, только прощаясь, заметила Печерину, что он доставил ее матери большое удовольствие, говоря о Дрездене и Германии; Анна Федоровна долго будет помнить этот разговор.
— Вера меня хорошо знает, — сказала госпожа Сербина и нежно обняла дочь. — Она привыкла на моем лице читать мои мысли…
Выйдя из дома, Печерин взглянул на разбитый вяз. Капризное действие молнии и на этот раз было заметно: вершина расщеплена, часть ствола отколота, но другая часть и две сильные нижние ветви уцелели.
«Он все-таки высохнет», — подумал Печерин, вспоминая найденную им заметку Северцова.
Суздальцевы были давнишние знакомые Печерина по Петербургу, хотя с ним редко виделись. Они мало выезжали в так называемый свет и проводили в деревне лучшую половину года. Николай Петрович Суздальцев сам управлял имением, хорошо знал всю местность и пользовался добрым расположением как большинства соседних помещиков, так и крестьян; его достатки позволяли ему оказывать им разные пособия и льготы. Его жена, Мария Ивановна Суздальцева, слыла в околотке опытным медиком, и уездный врач уверял ее, что она отбивает у него практику. Когда Печерин приехал в Липки, он и в этот день застал на крыльце двух-трех женщин, которых Мария Ивановна снабжала лекарствами и наставлениями.
После обеда Печерин рассказал Суздальцевым, как он накануне познакомился с Сербиным и, по случаю бывшей грозы, уже навестил их в Васильевском. Потом он вдруг спросил: — Что это за человек, Сербин?
— Это человек с образованием и толком, — отвечал Суздальцев, — но человек партии и пользуется здесь значением именно как человек партии. Он из так называемых народников.
— Но вы не из их числа. Как же вы с ним ладите?
— Десять верст расстояния помогают; мы не часто видимся, а когда видимся, я избегаю разговоров на неудобные темы.
— А на крестьян имеет ли он влияние?
— Мало. Я вообще не замечал, чтобы записные народники влияли на народ. Врожденный здравый смысл предохраняет простолюдина от того. Он чует напускное и потому нелегко поддается. Сбивать с толку можно, вести — нельзя. Сербин, конечно, старается приобрести влияние и стать вожаком; он и стал вожаком между многими в городе, и даже в губернии, благодаря своим проискам в земских собраниях; но крестьяне ему не доверяют. В нем нет радушия и теплоты. Кроме того, они замечают, что он не прочь и покривить душой. Если у кого-нибудь из соседних крестьян есть неправое дело или явно неосновательная жалоба, то он не пойдет ко мне, а обратится к Сербину, и Сербин всегда примет на себя роль заступника мнимо обиженных, лишь бы только не иметь дела с помещиком Пичугиным, который одного с ним лагеря. Пичугин в его глазах всегда прав; но если крестьянин имеет дело с неприятным ему человеком или с казной, то казна или помещик всегда неправы.
— На меня произвела очень приятное впечатление г-жа Сербина. Ее дочь также мне очень понравилась. Она не красавица, но мила, и притом без всякой аффектации.
— Они и должны были произвести на вас такое впечатление, — сказала Мария Ивановна. — Вера — добрая и милая девушка, притом очень умная, хотя не словоохотлива и редко высказывается. Анна Федоровна — добродетельнейшая женщина. Она до того добра и кротка, что при ней и ее муж становится как-то мягче.
— Она не соперник вам по медицине? — спросил, улыбаясь, Печерин.
— Нет. Вообще, в Васильевское люди ходят неохотно, как они говорят: на большой двор.
— Как мог такой «народник» жениться на иностранке? При самом первом разговоре с ней я мог заметить, что любовь к прежней родине в ней жива, и немецкая образованность сохранилась при полном в других отношениях обрусении.
— И это вами верно подмечено, — сказал Суздальцев. — Анна Федоровна стала вполне русской в том смысле, в каком мы с вами как-то раз оба желали быть русскими. У меня есть на то своя примета. Кто любит русского простолюдина, не тронутого порчей, — тот непременно русский. А она полюбила наш народ, даже усвоила себе все наши обычаи, бывает и молится в церкви, как будто бы она не была лютеранкой, — и рядом с этим ничего не утратила из доброго и просвещенного, чем наградила ее Германия. Но она никогда не говорит о своей родине при муже. Он отбил у нее всякую к тому охоту своими постоянными нападками на все, что он называет «западной гнилью».
— А кто та дама, которая живет у Сербиных? — спросил далее Печерин. — Имя я забыл, но вчера и с ней познакомился. Она мне показалась какой-то приживалкой.
