Читаем без скачивания Медная шкатулка (сборник) - Дина Рубина

Шерлок, само собой, попытался освоить дополнительные метры своей жилплощади. Однако твердой рукой отец закрыл дверь перед его черным носом, жадно вдыхающим ароматы краски и терпентина. И пес вроде бы смирился: прискакал вниз и стал гонять свою резиновую уточку, медленно сжимая ее в зубах и выдавливая из страдалицы протяжный писк.

В полдень Борис спустился выпить кофе. Тут забежала на минутку наша дочь, завертелся разговор…

– А где Шерлок? – спросила Ева спустя полчаса. Мы переглянулись и подскочили.

И в этот момент увидели его. Вернее, не его, а… По ступеням лестницы со второго этажа спускался некто, и лишь глаза поблескивали в лиловой чаще бороды и усов. Он останавливался на каждой ступени, поглядывая на нас сквозь эту лиловую чащу, со своим коронным: «Пральна делаю, дядь Вась?» – и по всей лестнице за ним тянулись отпечатки лиловых лап. Это была красивая картина.

Боря взвыл:

– Кобальт фиолетовый!!!

Мы заголосили, все трое одновременно, так как не знали, сколько краски он сожрал и как долго – час? два? – может после этого прожить…

Боря, чувствующий вину за то, что, выйдя из комнаты, неплотно притворил за собой дверь, суетливо повторял:

– Там, понимаешь, льняное масло, в краске-то… Вот он на масло и потянулся…

До ветеринарной клиники в Реховоте, где работает знакомый наш врач, к счастью, дозвонились быстро.

– Не паникуйте, – сказал доктор. – Не сходите с ума. Просто садитесь в машину и привозите его немедленно. Вас будут ждать.

И едва мы внесли в приемный покой свое еще живое произведение искусства с фиолетовой физиономией, предупрежденная секретарь Марина вскочила и постучала в дверь смотровой. Оттуда выглянула врач в зеленом халате, оглядела приемную, полную всевозможной живности, и сказала:

– Кто тут живописец? Входите!

Так еще раз подтвердилось, что наш Шерлок – парень крепкий, каким и положено быть шотландскому горцу. Ведь согласно решительному вердикту нашей Доры: «Это не пудэль! Это керн!»

Правда, мне и до сих пор чудится, что на солнце его пушистая морда отливает чем-то романтическим, лиловым… И что тут скажешь? Живописец!

Вторым серьезным потрясением для Шерлока (да и для нас тоже) стала неизбежная процедура по изменению щенячьей внешности. Не могу сказать, что он франт, но все же уважение к собственной шерсти, рыжему хвосту и львиной гриве у него наличествует. Недаром он так внимательно и с таким тайным удовлетворением вглядывается по вечерам в свое отражение в темной балконной двери.

– О чем вы думаете! – бушевала Дора. – Щенок чудовищно оброс! Он похож на медведя. Немедленно записываю вас на тримминг!

Честно говоря, я самонадеянно полагала, что смогу стричь Шерлока сама, точно так же как когда-то стригла Кондрата – ножницами, с уговорами и песнями, с воплями и обидами…

Ничуть не бывало: выяснилось, что КЕРНОВ (именно так, судя по интонации и округленным глазам Доры) не стригут, а трим-мин-гуют…

– Что это значит? – осведомилась я слабым голосом.

– Это значит: выщипывают.

– Вы-щи-пы-вают?! Но боже мой…

– Не волнуйся, это не больно, – отмахнулась Дора. – Для него это просто кейф!

Нет, может, какой-то глупой собачонке это издевательство и показалось бы «кейфом»… но только не Шерлоку. Уже одно то, что тебя ставят на оцинкованный стол, привязывают за шею – для статичности, – и близкие, которые клялись тебе в любви еще сегодня утром, хватают тебя за голову и под вопли Доры, облаченной в клеенчатый фартук: «Держи его, черт побери!!! Держи эту избалованную собаку!!!» – держат-таки, и держат крепко, так что и укусить невозможно, а в это время тебя бессовестно раздевают до нитки, лишая самого привлекательного в твоей львиной внешности: твоей роскошной платиновой шерсти с красновато-рыжей полосой вдоль хребта…

Это был мучительный и долгий трехчасовой процесс, в какой-то мере унизительный для нас обоих: я держала его за щеки, он косил на меня ошалелыми карими глазами: «Что это делается, дядь Вась?! О боже! Зачем?! Помогите!!!»

Дрожал от ярости и недоумения, взвизгивал, пытался соскочить со стола… Но все кончается. Оцинкованный стол, пол вокруг, клеенчатый фартук Доры, ее брюки и рубашка – все было усыпано рыжими волосками, а Шерлок… Его жесткий лохматый мускулистый облик преобразовался в какую-то потертую куцую замшевую куртяшку…

Мы возвращались с фермы домой. Борис угрюмо крутил руль, время от времени неодобрительно поглядывая вправо, где на коленях у меня лежал ощипанный, как курица, шотландский наш дворянин. Он все еще дрожал, а я гладила его мягкую замшевую спинку и голосом Сони из пьесы Чехова «Дядя Ваня» повторяла, как заклинание:

– Мы обрастем, мой милый, мы обрастем…

Самое наше любимое место прогулок – Парк молодежи. Хотя по справедливости надо бы его называть Собачьим парком.

Это огромный травяной амфитеатр в центре нашего городка, спускающийся к открытому бассейну. И вот там-то вечерами, когда спадает жара, происходят самые приятные и важные знакомства в собачьей жизни. Там можно спустить Шерлока с поводка, сесть на траву и наблюдать, как, завидев любого незнакомца, Шерлок сразу же бежит навстречу, раскрыв объятия… Он очень дружелюбен, но в случае чего умеет себя и защитить. На днях я с восхищением наблюдала, как мой отважный щенок оттрепал нагловатого черного спаниеля Гошу. Наскакивал и наскакивал, угрожая «р-р-р-азорвать вовсе к чер-р-р-ртовой матер-р-р-ри!», пока хозяйка не увела того с поля боя, от греха подальше, прочь от этой «агрессивной пигалицы».

Люди там тоже попадаются, в качестве приложения к собакам. Случаются симпатичные знакомства, да и тем для обсуждения предостаточно – мало ли животрепещущих вопросов в нашей общей собачьей жизни.

Но по-настоящему мы подружились только с Шимоном и его псом по имени Кетч.

– Ты же знаешь, что это слово значит по-английски? – спросил Шимон в первый день знакомства. – Правильно, «поймать». Смотри, я сейчас кину ему палку на другой конец парка, он стрелой побежит за ней и поймает на лету. Оправдывает свое имя… Но знаешь, поймать палку на лету – это всё такие глупости. Он, конечно, хороший пес, но вот моя предыдущая собака – его звали Хантер… – тот у меня был особенный. Он был такой же породы, западноевропейская овчарка, и умер в семнадцать лет. Ты же разбираешься в собаках, да? Знаешь, что эта порода – вовсе не охотники, но тот мой пес был и другом, и сторожем, и охотником… Знаешь, как он умер? Мы были с ним в армии и сидели вот так на поляне, как я сейчас с тобой сижу. Пуля попала в моего пса, прошла насквозь и застряла у меня в боку.

Шимон приподнимает майку, показывая розовый рубец.

– Видишь, какой шрам остался? У меня таких несколько – мы с Хантером повоевали в свое время… Так вот, если бы в тот момент его не оказалось рядом, меня бы сейчас тут не было, это такие пули, знаешь… они не оставляют шанса. Собака умерла в тот же миг, но меня спасла. У меня есть целый альбом фото… и даже видео есть. Я каждый раз плачу, когда смотрю… Ведь мы семнадцать лет провели вместе, почти не расставаясь. Можешь представить себе? Семнадцать лет!.. Этот пес, Кетч, у меня тоже хороший, но его пришлось дольше дрессировать. Сейчас ему два года и три месяца, и он отличный малый, но не тот, конечно, не Хантер. А у меня всю жизнь собаки только этой породы. У моих детей тоже обязательно в доме есть собака. Вон те мальчуганы – видишь, кувыркаются на поляне? – мои внучата. Эти научились говорить слово «собака» раньше, чем «мама» и «папа». Дед их постарался. Я свое дело знаю…

И удаляясь с нашей поляны после целого часа беготни, я слышу за спиной детские голоса в разгаре спора:

– Ты что, не знаешь, как его зовут? Его зовут Холмс, сыщик Холмс!

А и правда сыщик, думаю я, вот ведь нашел он свою резиновую уточку.

Море он увидел впервые в возрасте трех месяцев.

Как всегда, мы заказали комнату в любимом приморском кибуце, где дуга залива буквально подбирается к самым домикам, а дружелюбные кибуцные псы приходят к вашей веранде пожелать доброго утра, заодно намекая, что не стоит выбрасывать срезанные корочки голландского сыра, а также колбасные обрезки и многие другие ценные вещи.

Там, на высоком холме над заливом, ведут многолетние раскопки студенты кафедры археологии Иерусалимского университета; там древние каменные – в форме гигантского куриного бога – якоря девятого века до нашей эры просто лежат на земле среди обломков колонн у входа в музей древней финикийской крепости Дор, которая возвышалась над этой бухтой в незапамятные времена.

Да, в эту бухту приводили свои корабли самые опытные мореходы древности – огненноглазые, огненнобородые финикийцы, которые предпочитали не воевать, а торговать. Здесь заложили они свой порт Дор, и если глянуть с вершины холма, то остатки мощных укреплений до сих пор видны в пронизанной солнцем воде залива. Отсюда с большой высоты ныряют в море кибуцные пацаны с риском разбиться о древние стены…