Наконец штабной автомобиль приехал в Бюсбах, и Хэнкок прикинул, что это местечко всего в пяти километрах от Корнелимюнстера. Всего пять километров – и уже попадаешь на фронт. Накануне Хэнкок впервые побывал на командном посту и обнаружил там солдат, которые рылись в тлеющих обломках. Груда камней – все, что осталось от маленького домика, где армия устроила казармы; бомба попала в него всего за час до приезда Хэнкока.
Глядя на все эти разрушения, Хэнкок вспоминал ахенский Музей Сюрмонда-Людвига, где он практически безвылазно провел последний месяц. Еще до прихода союзников из музея вывезли все картины, за исключением незначительных местных работ. И ему как хранителю надо было узнать, где их искать. Так что он сел на пыльный стул и стал листать потрепанные папки с документами, оставшиеся в разрушенных бомбежками подсобных помещениях. Электричества в музее не было, на полу высились огромные горы мусора, которые отбрасывали причудливые тени в луче его фонарика. Губы то и дело пересыхали от стоявшей в воздухе пыли, а вода во фляжке быстро заканчивалась, но он продолжал читать, не обращая внимания на неудобства. Он ваял свои монументальные скульптуры годами и даже десятилетиями, так что внимательности и терпения ему было не занимать. Да к тому же какое бы сильное впечатление ни производили голландское хранилище в Маастрихте и Шартрский собор, настоящая работа хранителя памятников заключалась именно в этом: упорный труд, зоркий взгляд и тщательная проверка информации.
И Хэнкок был вознагражден за свое упорство. Сначала он нашел список пригородных школ, домов, кафе и церквей, в которых хранились некоторые скульптуры и картины. Он прошелся по адресам, собрав внушительный улов картин, но среди них не было ни одной работы мирового значения. Его поиски в музее уже близились к концу, когда под грудой мусора он обнаружил запылившийся каталог музейных экспонатов, каждый из которых был отмечен красным или синим. На обложке от руки было написано, что предметы, помеченные красным, в которых Хэнкок немедленно опознал самые выдающиеся экземпляры музейной коллекции, вывезены в город Зиген. Зиген находился примерно в 150 километрах восточнее Ахена, и его пока еще занимали немцы.
Сидя за баранкой штабного автомобиля – машина казалась невероятной роскошью после дней, проведенных в поисках попуток, и ночей, проведенных в поисках ночлега и еды, Хэнкок думал о Зигене. В городе наверняка есть большое хранилище. Возможно, оно расположено в бетонной башне, церкви, а может, даже и в горе, как то хранилище в Маастрихте. И если там держат лучшие работы из коллекции Музея Сюрмонда-Людвига, то, может, и реликвии Ахенского собора спрятаны там же, в Зигене? Бюст Карла Великого, крест Лотаря, украшенный камеей Октавиана Августа, рака с ризой Богородицы.
Но даже если и в Зигене… что с того? Зиген был большим городом. В нем можно было устроить сотню разных тайников. А Хэнкок даже не знал наверняка, находится ли хранилище в черте города. Оно вполне могло быть в радиусе пяти, двадцати, тридцати километров.
Хэнкок решил провести собственное расследование. Кто-то же должен был что-то знать. Но кто? При помощи архивариуса ПИИА он прочесал списки союзнических лагерей для интернированных лиц, в которых сейчас содержали почти всех выживших жителей Ахена: искал тех, кто занимал высокие посты в сфере культуры и искусства. Но никого не нашел. Ему удалось выйти на одного пожилого художника, который познакомил его с музейным смотрителем, а смотритель в свою очередь посоветовал поговорить с несколькими архитекторами – но ни один из них не слышал про Зиген.
– Они все уехали, – сказал ему молодой смотритель. – Детали операции были известны только высокопоставленным нацистам, а они ушли с войсками на восток.
Но розыск реликвий Ахенского собора и загадочного хранилища в Зигене был только одной из многочисленных задач Хэнкока. С тех пор как прибыл на передовую, большую часть времени он проводил в разъездах, осматривая освобожденные памятники и бегая по вызовам военных командиров. В какой бы дом американцы ни входили, они тут же «обнаруживали» среди натюрмортов и картин с лесными нимфами какого-нибудь «Микеланджело».
Но сейчас они, кажется, и правда нашли что-то стоящее. Именно поэтому он захватил с собой Джорджа Стаута. Если кто-то и мог опознать иголку в стоге сена, то это Стаут. Не то чтобы Хэнкок не доверял собственным суждениям, но так было как-то спокойнее. Ведь картина к тому же появилась именно тогда, когда он уже начал сомневаться, водятся ли вообще в этом сене иголки.
Он вспомнил, как двадцать четыре часа назад увидел ее впервые. Не узнать этот стиль было невозможно – фламандская живопись, XVI век. Была ли это работа кисти Брейгеля Старшего или его ученика? Он видел похожие работы в Маастрихте, но ни от одной у него не захватывало дух так, как от этой. Глядя на картину, стоящую у стенки командного поста, посреди фронтовой грязи, Уокер Хэнкок задумался о том, насколько великие произведения искусства на самом деле принадлежат этому миру. Они всего лишь вещи: хрупкие, маленькие, одинокие и незащищенные. Ребенок на детской площадке кажется сильным, но увидеть ребенка, в одиночестве шатающегося по нью-йоркской Мэдисон-авеню, страшно.
– Где вы ее нашли, сэр? – спросил он командира.
– В одном доме в деревне, – ответил тот.
– Там было еще что-нибудь?
– Нет, только это.
Хэнкок прокрутил в голове факты. Это совершенно точно была не деревенская мазня, но картина музейной ценности. Она, очевидно, была украдена, а затем оставлена во время отступления. Но это всего лишь одна работа. Вернее всего, ее нашел в загородном поместье и присвоил какой-нибудь офицер, а потом, когда она стала слишком тяжелой ношей, ставящей его жизнь под угрозу, просто бросил. Она не ключ к чему-то большему, но тем не менее – великое произведение искусства.
Глядя на картину, Хэнкок думал о грязной дороге обратно в Вервье, открытой для немецкого обстрела. В джипе без крыши он не волновался за свою жизнь, но не решился погрузить в него сокровище мировой культуры.
– Поздравляю, командир, – сказал Хэнкок. – Это ценная находка.
Снаружи взорвался артиллерийский снаряд, с крыши посыпались черепки. Хэнкок подпрыгнул от неожиданности, офицер даже не дрогнул.
– Я так и знал, – сказал он. – Я так и знал.
– Но, к сожалению, сэр, я приехал не в крытой машине. Мне придется пока оставить ее здесь, а завтра я за ней вернусь.
– Вы возвращаетесь в штаб?
– Да, сэр.
– Бога ради, – сказал офицер, – скажите, чтобы выслали лампу. У нас тут даже свечки нет…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
