Анна попросила одну из фрейлин напомнить имя юноши.
– О ваша светлость, это юный Уильям Херберт, граф Пемброк. Он состоит оруженосцем герцога Ричарда, но еще не посвящен в рыцари. Его светлость давно взял Уильяма ко двору и после гибели его отца – графа Пемброка, долгие годы был опекуном юноши. Так что Уильям обязан вашему супругу, миледи, буквально всем.
Девушка говорила об Уильяме Херберте с нежностью, но Анне не требовалось долгих объяснений. Ей сразу стала понятна причина неприязни юноши к ней. Их отцы всегда были врагами, и в том, что старого графа Пемброка казнили десять лет назад в Нортгемптоне, была вина графа Уорвика. Странно, что Ричард выбрал для службы ей именно этого юношу. Впрочем, при дворе давно вошло в обычай забывать врагов своих отцов, ибо в противном случае не нашлось бы такого дворянина, которому не надо было бы мстить каждому второму.
Странно повел себя с Анной и сэр Френсис Ловел. Обычно они виделись во время трапез в большой зале странноприимного дома, иногда он осведомлялся, не угодно ли ей чего, но всячески избегал встреч наедине, когда они могли бы поговорить о прошлом.
Однажды, возвращаясь с ранней прогулки верхом, Анна увидела сэра Френсиса беседующим с Джоном Дайтоном у ворот монастыря. Когда оба поклонились ей и хотели удалиться, она громко окликнула Ловела, и тот вынужден был подойти к ней.
Сэр Френсис выпрямился, заложив руки за пояс и стараясь не глядеть на сидевшую в седле герцогиню. Всем своим видом он выражал некое упрямое раздражение. Как он не походил на того учтивого кавалера, который когда-то так жаждал танцевать с прелестной Анной Майсгрейв в замке Олнвик!
Конь Анны тряхнул головой, звякнув удилами. Наконец Анна заговорила:
– Объясните, ради всего святого, сэр, свое поведение. Как я должна понимать ваше нежелание узнать во мне даму, которую когда-то в доме у Перси вы приглашали полюбоваться на фейерверк в Йорке? В конце концов, ваше поведение выглядит крайне неучтивым, сэр!
Френсис Ловел поднял на нее глаза.
– Я не могу вспоминать, миледи, о том, о чем, как я считаю, вы сами стремитесь поскорее забыть.
– Забыть? Вы шутите, сэр! Что позорного в том, что во втором браке я была замужем за рыцарем из Пограничья? Как могу я стереть из памяти то, что была супругой Филипа Майсгрейва!
Голос ее запальчиво зазвенел, волнуясь, она так дернула повод, что Мираж попятился.
Френсис Ловел обеспокоенно оглянулся и подхватил иноходца под уздцы.
– Храни Господь, миледи! Умоляю вас, тише! Не ровен час, кто-нибудь дознается, что принцесса крови столько лет была замужем за человеком, ниже ее по происхождению.
На какой-то миг Анна лишилась дара речи.
– Вы с ума сошли, Ловел! Филип Майсгрейв – да пребудет душа его в мире – был моим законным супругом, опоясанным рыцарем, бароном Нейуорта. Сам король Эдуард называл его другом, а граф Перси считал одним из своих ближайших соратников. И я горжусь, что именно с этим человеком обвенчалась перед алтарем и имела от него детей.
Френсис Ловел смотрел на нее с немым изумлением.
– Вы искренне верите в то, что говорите, ваша светлость?
– Клянусь в том своей христианской верой!
Ловел какое-то время нервно теребил пояс. Наконец он заговорил, старательно избегая смотреть ей в глаза:
– Когда мой господин, герцог Глостер, объявил, что Анна Невиль и вдовствующая супруга барона Филипа Майсгрейва одно и то же лицо, я, признаюсь, не поверил ему. Для рыцарства Англии вы остались принцессой Алой Розы и дочерью великого Делателя Королей. Вы стали легендой, миледи, воплощением всего лучшего, что есть в благородных дворянских родах королевства. Да, верно и то, что о вас ходили нелепые слухи, но никто из тех, кто чтил память великого Уорвика или поминал в своих молитвах умерших Ланкастеров, не верил в них, разумно полагая, что все это лишь происки герцога Кларенса. И если окажется, что те слухи были правдой, что вы готовы были забыть о чистоте рода и величии крови ради… ради обычной похоти… Что ж, тогда мне искренне жаль моего господина герцога Глостера. Я все же надеялся, миледи, что у вас хватит здравого смысла, чтобы не покрыть позором и себя, и человека, который столь возлюбил вас.
Анна вдруг ощутила леденящую тяжесть внутри. «Наверное, так рассуждал бы и Филип», – подумала она. Ее возлюбленный всегда был крайне щепетилен в вопросах чести, и ему вовсе не легко было решиться увезти ее от всех и скрыть в стенах Нейуорта.
А Френсис Ловел тем временем склонился перед ней в поклоне и произнес:
– Прошу простить меня, миледи, если я был излишне откровенен и дерзок с вами. Однако памятью вашего великого отца заклинаю вас – сохраните в чистоте свое имя, а заодно и имя человека, который единственный из дома Йорков ни разу не уронил своей чести и которому я служу верой и правдой. Скройте от людей этот ваш поступок, ибо он никоим образом несовместим с именем потомка Плантагенетов, которое вы теперь носите, и может бросить на вас тень бесчестия…
Он неожиданно умолк, отведя взгляд, но уже через мгновение глаза его гневно сверкнули.
– Клянусь Крестом! С каких это пор, Уильям, вы взяли худую моду подслушивать?
Анна оглянулась и увидела приближавшегося со стороны ручья молодого Уильяма Херберта. Он был в мягкой обуви и двигался абсолютно бесшумно. На плече у него лежало удилище, а в руке он держал связку только что пойманных рыбешек.
От гневного окрика Ловела юноша поначалу опешил, а затем надменно вскинул голову.
– С каких это пор, сэр Френсис, вы стали позволять себе говорить со мной таким тоном?
– Я говорю с вами так, как вы того заслуживаете.
– Не вам, сэр, поучать меня, не вам читать мне моральные прописи, а тем паче оскорблять меня.
Юноша был готов постоять за себя. Лицо Ловела побагровело от ярости, но Анне было не до их перебранки. Дернув повод, она въехала под арку ворот.
В тот день она не вышла к завтраку. Леди Матильда и Френсис Ловел забеспокоились было, когда обнаружили, что ее нет в монастыре. Ловел бросился к Дайтону, чтобы узнать, где может находиться герцогиня. Дайтон равнодушно пожал плечами.
– Когда она верхом, то и до горы Бакден-Пайк может доскакать.
Но нет, Мираж стоял под навесом, а леди Анна не поднималась к себе после прогулки.
Первым герцогиню обнаружил молодой Уильям. Он отправился погулять с Пендрагоном, поскольку его раздражала вся эта поднявшаяся ни с того ни с сего кутерьма. Пес сам привел его в укромное место за каменной осыпью, где лежало поваленное дерево, – на нем одиноко сидела герцогиня.
Радостно поскуливая, Пендрагон бросился к ней и стал ласкаться. Уильям подошел ближе.
– Вас ищут в Сент-Мартине, ваше сиятельство.
