– Вы имеете в виду мисс Платт?
– Именно! Я не совсем понимаю, ради чего Венеция затеяла эту маленькую игру, но у нее, несомненно, есть какой-то план.
– Я вам объясню, в чем дело, – печально произнес Рейвенскрофт. – Венеция попросила меня оказать внимание этой долговязой особе, поскольку решила, что это повысит самооценку мисс Платт и поможет ей смелее противостоять нападкам миссис Блум.
– Так вот оно что! Но мисс Платт, мне кажется, весьма радуется вашим любезностям.
– Что верно, то верно, – мрачно согласился Рейвенскрофт. – Сегодня перед обедом Венеция предостерегла меня: сообщила, что мисс Хиггинботем сказала мисс Плат, будто бы если мужчина посмотрел на женщину особенным взглядом, то, значит, он хочет на ней жениться.
– Посмотрел?
– Да. Можете себе представить, насколько это ужасно. Предположим, вы за обедом встретились с женщиной глазами, и она после этого начала говорить всем и каждому в городе, что вы в нее влюблены, в то время как вы всего-навсего искали солонку?
– Очень жаль, – жестким тоном произнес Грегор. – Впрочем, вы это заслужили. Чего ради вы согласились участвовать в одной из затей Венеции?
– Она очень просила меня об этом. Разве мог я ей отказать?
– Вы могли сказать ей: «Нет, я не хочу быть соучастником ваших безумных планов». Советую попрактиковаться перед тем, как снова встретитесь с ней.
– Я не мог отказать Венеции!
– Как только вам могло прийти в голову похитить ее? Ведь это бессмыслица.
– Похищение тут ни при чем, я был уверен, что она любит меня.
– Будь вы уверены, что она любит вас, не стали бы лгать ей ради того, чтобы усадить ее в карету.
Рейвенскрофт задумался, потом заговорил взволнованно, запинаясь чуть ли не на каждом слове:
– Вы полагаете, что если бы я попросил ее выйти за меня замуж в более романтической манере, она согласилась бы? Если бы дарил ей цветы, становился перед ней на колени? Женщинам это нравится, как вы знаете. В особенности таким, как Венеция.
– Чепуха!
Чамберс перестал помешивать ром и с любопытством взглянул на хозяина.
Грегор подавил раздражение и сказал:
– Мне надо выпить еще.
Чамберс немедленно наполнил его кружку. Жидкость обожгла Грегору горло, но придала ясность его мыслям.
– Вы просто глупец, если воображаете, будто Венецию могут увлечь романтические бредни. Она не похожа на других женщин.
– Она особенная, я допускаю это. Но это не значит, что ей не нравятся любезности. Женщины падки на такие вещи, как цветы, стихи и…
– Далеко не каждая женщина поддается столь смешным аллюзиям чувства.
– Каждая, – стоял на своем Рейвенскрофт. – Спросите Чамберса.
Грегор повернулся к своему груму и увидел, что тот кивнул.
– Простите, милорд, но молодой человек прав. Женщины придают подобным вещам большое значение, гораздо большее, чем вы думаете.
Грегор нахмурился и резко бросил:
– Многие женщины. Но не Венеция.
Рейвенскрофт наклонил голову набок и вцепился в бочонок.
– Почему бы Венеции не любить те же вещи, какие любят другие женщины? Что делает ее такой особенной?
– Многое, – ответил Грегор. – Вы не знаете Венецию так же хорошо, как я.
Где-то на задворках сознания еле слышный голосок нашептывал Грегору, что на самом деле он не знал Венецию так хорошо, как ему казалось. Сегодня утром он убедился в этом.
На сердце у Грегора стало тяжело, и он одним глотком прикончил остаток пунша.
Что, если… Что, если щенок прав? Что, если Венеция и вправду ценит такую чушь, как стишки и цветочки? Неужели он мог настолько ошибиться в ней?
Вполне возможно.
Чамберс почесал, нос.
– Не исключено, что мисс Оугилви несколько отличается от прочих женщин. Она лихо скачет на лошади, а уж если упадет, не станет плакать и жаловаться, не в пример другим женщинам. Взять хотя бы ее матушку…
Чамберс выразительно пожал плечами.
– Точно! – подхватил Грегор. – Венеция давно поняла цену всем этим женским эксцессам и нечувствительна к ним.
Он взял кочергу, открыл дверцу печки и сунул в огонь толстый обрубок дерева. Повернув голову, увидел, что Рейвенскрофт уставился на него с величайшим возмущением.
– Что вы делаете? – спросил молодой лорд весьма резко.
– Я всего лишь подложил дров в огонь. Он почти совсем погас.
– Но ведь от этого станет жарче! – Рейвенскрофт обратился к Чамберсу: – Это нечестно! Я требую нового пари! Маклейн прибавил жару!
Чамберс бросил в котелок с пуншем еще несколько штучек гвоздики и сказал:
– Да. Он так и сделал. И это очень хорошо, потому как становится холодно.
– Но тогда сосулька будет таять быстрее!
– Возможно.
– Тогда я требую нового пари!
– Ну уж нет.
– Почему нет?
– Когда лорд Маклейн вошел сюда, он открыл дверь, и тут стало холоднее. Стало быть, надо сделать шансы равными и подогреть воздух.
Рейвенскрофт как-то странно скосил глаза, словно пытался представить себе всю картину в целом.
– Я понимаю, что вы имели в виду, – обратился он к Грегору. – В конечном счете мне не за что на вас сердиться. Разве что зато, как вы говорили о Венеции.
– Но ведь я только и сказал, что она не похожа на других женщин, что она особенная.
– Я тоже привык к этой мысли, но теперь… – Рейвенскрофт насупился и после недолгой паузы продолжал: – Теперь до меня дошло, что она, быть может, только кажется особенной, потому что сама не понимает, что она не такая.
Грегор уставился на Рейвенскрофта в изумлении:
– Что, черт побери, это значит?
Молодой лорд покраснел.
– Это значит, что, как и любая другая женщина, она хочет, чтобы ее завоевали. Но не вполне осознает это.
– Каким образом вы додумались до такого вздора?
– Это вовсе не вздор! Ни одна женщина не устоит перед мужчиной, который преподносит ей цветы, нашептывает на ушко комплименты и твердит ей, что она прекрасна.
Чамберс потер подбородок.
– Знаете, милорд, а ведь парень дело говорит.
Грегор не мог понять, что раздражает его больше: то ли, что собственный грум ему противоречит, то ли, что Рейвенскрофт вообразил, будто знает Венецию лучше, чем он сам. Каким образом довести до сознания этого юнца, что он ошибается?
Грегор взглянул на бочонок, в котором таяла сосулька, и расхохотался:
– Рейвенскрофт, я готов заключить с вами пари на сто фунтов, что Венецию не проймешь ни цветами, ни другими подарками.
Рейвенскрофт выпрямился:
– Вы говорите, на сто фунтов?
– Да.
– Поосторожней, – пробурчал Чамберс. – Парень не откажется от такого пари.
Грегор не обратил на грума никакого внимания.
– Ну как? Вы принимаете такое пари?
