— Фотография никогда не была мертвым, механическим воспроизведением реальности.
— Амари нигде не смотрит в объектив, — Мальстрём придирчиво разглядывал серию снимков. — Вообще как будто не позирует.
— Я не делаю постановочных кадров. Он просто жил, занимался обыденными делами, а я его в течение дня фотографировала.
Мальстрём продолжал перебирать фотографии, время от времени разражаясь отрывистым комментарием и подкрепляя сказанное жестикуляцией.
— Саксофонист… Знакомое лицо. — Он сузил глаза, усиленно вспоминая: — Это не тот, что сидит на кокаине?
— К черту кокс, — отрезала Алина. — Главное, как он играет.
— Этих я не знаю.
— Они из Дирижаблей.
— Свирепые.
— Это вы еще не видели нашу физруч… физвоспиталку, — сказал Зум. — Вот кто свирепый. Похожа на эйзенштейновскую Ефросинью Старицкую.
— Ефросинья Старицкая — типичная фам фаталь, которая строит козни, пока царь страдает бородою вверх, — Алина села рядом с Зумом. — Эйзенштейн внедрился Ивану Грозному в подкорку и обнаружил там низкие дверки, извилистые ходы и горы трупов.
— Экспрессионистская эстетика не для слабонервных, — Зум облокотился локтем на ступеньку. — И фам фаталь тоже.
— Фам фаталь — абсурдная героиня, — сказал Леман, — ей интересен сам процесс, а не его результат.
— Проблема фам фаталь в том, что она недолилит: работать не хочет, а домохозяйкой быть не может, — Алина обдула челку с глаз. — Тот еще экзистенциальный тупик.
— А роковые Евы? — засомневался Мальстрём.
— Ева может быть красивой, обольстительной, умной, но роковой она не будет никогда — она для этого чересчур благополучна. Это домашний ангел с поварешкой, который к мужчинам испытывает материнские чувства, мечтает женить их на себе и взаперти кормить котлетками. Когда Лилит сбежала от Адама, Бог сотворил ему усидчивую подругу из ребра. Правильная Ева, в отличие от неправильной Лилит, любит рутину, освященную многовековой традицией.
— А Лилит?
— Она в бегах, — усмехнулся Леман.
— В движении, — уточнила Алина.
— Может, Бог еще помирится с блудной дочерью, — понадеялся Мальстрём.
— Богу не нужны дочери. Ни блудные, ни праведные. Никакие.
— Разве Лилит и фам фаталь не одно и то же? — допытывался Мальстрём.
— Фам фаталь — подмножество замкнутого множества Лилит, — объяснила Алина. — Или дополнение замкнутого множества Ев до замкнутого множества фам.
— Слишком много замкнутых, — покачал головой Мальстрём.
— А теперь пример для нормальных людей, — попросил Зум. — Мне этой математической херни в гимназии хватило.
— У нас вышка во втором семестре, — напомнила Алина.
— Предвкушаю, — пал духом Зум.
— Вышка — для самых маленьких, — успокоил его Леман. — Не требуется никаких умственных усилий. Это как краткий пересказ «Войны и мира» в нескольких абзацах.
Мальстрём задумчиво уставился в иллюминатор:
— Никогда не понимал нуаров. В чем прелесть жанра, где Джонни либо влюблен, либо мертв, либо на пути от одного к другому?
— Нуар не жанр, а мироощущение, — возразила Алина. — Секрет нуара не в сюжете, но в атмосфере.
— В нуарах все непредсказуемо, — Мальстрём рассеянно вертел в руках очередную фотографию.
— Ну почему, — Алина снова подошла к иллюминатору. — Если фам фаталь брюнетка, протагонист умрет, если блондинка — возможны варианты. На бессмертных героев литературных серий правило не распространяется.
— А если фам фаталь в кокошнике? — улыбнулся Леман.
— Будет много трупов.
Мальстрём показал Алине снимок с двумя почти уже взлетевшими над парапетом гибкими фигурами:
— Это паркурщики?
— Трейсеры. Они меня научили правильно приземляться.
— У тебя здесь сплошные адреналинщики.
— Камера любит увлекающихся людей. По крайней мере, моя камера.
— Энергия и динамика — зло по Блейку, — поддел Леман.
— И вечный восторг, — сказала Алина.
— Любое творчество — обмен энергией, — заметил Зум.
Мальстрём осторожно прощупал почву:
— Почему ты не фотографируешь Вирского?
Алина насторожилась и неопределенно пожала плечами:
— Его и так слишком много вокруг, чтоб его еще фотографировать.
— Но ты ведь смотришь на него без фотоаппарата?
— Мне не нужны глаза. Я чувствую его позвоночником.
— Вы познакомились во время сентябрьской забастовки? — с кошачьей вкрадчивостью подступал Мальстрём.
— Мы вместе убегали от легавых. Не предполагалось никаких продолжений в рациональном мире причин и следствий. Он не знал, где я живу. Просто однажды они с друзьями заблудились, он зашел в «Аталанту» спросить дорогу, потом они пошли по правой, а не по левой дуге Корбьера…
— Дуги Корбьера разделены каналом?
— Правая дуга Корбьера проходит между правой дугой Кампаны и правой дугой Нуво.
— В ваших дугах черт ногу сломит, — посетовал Мальстрём. — А где фотографии забастовки?
Алина принесла из носовой каюты плотный пакет и выпотрошила его над столом. Поверх уличных сценок с шелестом легли снимки, запечатлевшие самые макабрические моменты забастовки: пожары на баррикадах, кровавый гиньоль в подворотнях, закопченные лица забастовщиков, крупнозернистая мешанина шлемов, как будто в городе нерестилась стая огромных рыб, стеклянное крошево витрин, расплющенные автомобили, обложенный булыжниками шмат суши, точно необитаемый остров, с которого потерпевшие крушение посылают на большую землю сигналы SOS.
— У меня есть одна фотография Дениса, — Алина бросила быстрый взгляд на Мальстрёма: — Снято как раз во время забастовки.
— Почему он? — Мальстрём пристально вглядывался в протянутый снимок.
— Он мастерски бросал коктейли Молотова.
— А если серьезно?
— У него красивая спина.
— Нет, кроме шуток.
— Меня интересуют ритмы. Чтобы понять что-либо — неважно, живое существо или топос, — достаточно уловить его ритм. Приязнь и неприязнь — вопрос совпадения и несовпадения ритмов.
— Как ты отбираешь материал для съемок?
— Какие-то критерии, конечно, есть, но они факультативны. Сначала ты просто знаешь. Это как с верой и любовью — они либо даны вам, либо нет. Упорством, тренировками, искусственной возгонкой вы этих состояний не достигнете.
— Не думал, что у вас с Вирским серьезно, — напал исподтишка Мальстрём.
— У нас несерьезно, — ощетинилась Алина.
— Эта фотография доказывает обратное, — напирал Мальстрём. — Любовь и вдохновение одной природы.
— Любовь тут ни при чем.
— Твой видоискатель умнее тебя.
— Вот и беседуйте с ним о любви и лирософии, — отбивалась Алина. — Я войн, а не романтическая возлюбленная.
— Тристанов на тебя не напасешься!
— Вы не понимаете, о чем говорите. То, что я чувствую, похоже на ментальный крах. Распад.
— Это пиздец, — сказал Зум.
— Это любовь, — сказал Мальстрём.
— Это влечение, — сказала Алина, — и больше ничего. Никто никого не любит.
— Вирский тоже так считает? — допытывался Мальстрём.
— Ну разумеется. Ему нужна нормальная, серьезная, толстая женщина, которая даст ему море спокойствия и горячих пирожков.
— Звучит многообещающе, — усмехнулся Зум.
— А как же любовь, которая сильнее смерти? — расстроился Мальстрём.
— Любовь не сильнее смерти, — возразила Алина. — И смерть не сильней любви. Они онтологически неразделимы, взаимопроникают и уравновешивают друг друга, как добро и зло. Исчезнет одно — не станет и другого.
— Любовь никогда не перестанет.
— Перестанет. У всех перестает, — Алина отвернулась к иллюминатору. — И давайте оставим эту многострадальную тему.
— Почему ты не хочешь говорить о любви?
— Любовь — это не разговоры.
Мальстрём продолжал копаться в фотографиях. Стол походил на постапокалиптический мегаполис, опустошенный стихийным бедствием, которое вихреобразно разметало и разнесло все в щепки.
— Тема и в самом деле непростая, — согласился он. — Для передачи пограничных состояний вроде любви не существует адекватного языка. Любовь чаще всего просто декларируют, сводят к набору общих мест, которые необходимо принимать на веру. Все эти декларации не решают никаких художественных задач. Нужна не декларация, но импульс, не реализм, но выпадение из расшатанной реальности. Я скорее поверю полутонам, наплывам настроений и состояний души, чем обстоятельному отчету с места событий.
