Больше всего досталось бумагам. Исписанные и чистые листы валялись тут и там. Многие были безжалостно скомканы.
Хорошо хоть, что заветную тетрадку он всегда возил с собой. И еще не преуспел в книжных розысках. Не приведи господь оставить здесь какую-нибудь из отобранных для Академии монастырских рукописей! Что бы сталось с документами, попади они в руки сих новоявленных вандалов?
А что бы тогда случилось с ним самим?! Подумать страшно! Не простили б ему святые отцы подобной конфузии.
– И кто бы это мог быть? – ломал голову поэт. – Кому я здесь успел насолить?
Ведь явное предупреждение: не суй нос не в свои дела.
– Чер-рнецы, чер-рницы, Хр-ристовы девицы! – неожиданно каркнул ворон.
Господин копиист оторопел. Оно, конечно, Проша умница. Иногда и впопад говорит. Но большею частию просто повторяет некогда услышанные слова и фразы. А тут…
Как-то сразу в масть.
– Чернецы, говоришь? – недоверчиво покосился он на питомца.
Ну, это еще, положим, понятно. Варсонофьева стража не дремлет. Решила поинтересоваться, не раздобыл ли пришлец чего-либо этакого, чего ему знать не надобно.
Но монахини тут каким боком замешаны?
– Привираешь небось насчет черниц-то? – погрозил он пальцем птице.
– Сестр-ра, гляди, панталоны! – презрительно передразнил кого-то ворон, взмахнул крылами и перелетел прямо на валяющийся на кровати названный предмет Иванова гардероба, тыча в него клювом, – А воняют-то как, стр-рах! – затараторила птица. – Когда в последний раз стир-раны были?
Молодой человек густо покраснел. Его сомнения развеялись. Точно, были здесь бабы. А кому еще к мужскому белью принюхиваться?
Но как же им всем удалось проникнуть в запертое помещение незаметно? Куда хозяин гостиницы смотрел? А прислуга? Точно поугорели все! Прямой разбой под крышей «Лондона» творится, а никому и дела нет!
Свои претензии он тут же изложил господину Селуянову.
Тот виновато шмыгал носом, недоуменно рылся пятерней в затылке, будто надеясь выскрести оттуда нахальных татей, учинивших безобразие в покоях уважаемого постояльца.
– Прощеньица просим, кормилец, – раз за разом повторял Никодим Карпович. – Не доглядели-с!
– Хорош гусь! – фыркнул Барков. – А ежели я скажу, мол, у меня украли сто целковых, тогда как? Ведь возвращать придется?
– Сто целковых? – вздохнул кабатчик и с сомнением огляделся по сторонам.
Гостевы пожитки по их виду и на два империала не тянули. Иван понял, что дал маху, и тотчас поправился:
– Или важные бумаги, секретные и государственные? Вот как крикну сейчас «слово и дело» государевы – мигом на съезжую угодишь вместе со всеми чадами и домочадцами!
Эта угроза подействовала вернее. Хозяин побледнел и бухнулся поэту в ноги:
– Не погуби-и, батюшка! – завыл он дурным голосом. – Заставь за себя век Богу моли-ить!
– Отчего допустил такое небреженье по службе?! – грозно сдвинул брови господин копиист. – Куда смотрели твои бесстыжие глаза?
– Так занят же был, – не вставая с колен, развел руками Селуянов. – Почитай пять ден на хозяйстве никого и не было…
– Да ты, никак, и птицу мою не кормил?! – возмутился Ваня. – А коль она б издохла?
– Ой, нет-нет! – молитвенно сплел пальцы Никодим Карпович. – За ним моя младшенькая присматривала. Каждый божий день клетку чистила, зерна и водицы задавала!
– Зер-рно Пр-роше! – подтвердил ворон.
– Ну-ну! А сам где был с прислугой? – сделал кабатчику знак подняться с пола.
Селуянов, кряхтя и охая, встал на ноги.
– На том берегу обретались, – пояснил он. – Помогали свояка моего хоронить, царствие ему небесное… – троекратно перекрестился на образа.
– Постой… – оторопел поэт. – Это какого такого свояка? Не Василья ль Иваныча Кандыбина?
– Его самого, – печально подтвердил кабатчик и снова перекрестился.
– Да когда ж он помереть-то успел? Ведь на прошлой еще неделе был здоров-здоровехонек?
– То-то и оно, – вздохнул Никодим Карпович. – Все под Богом ходим, не ведая, когда придет последний час и вздох наш…
– И что ж приключилось, объясни ты толком! – потребовал взволнованный Барков.
Весть о кончине гостеприимного пекаря неприятно поразила поэта.
– Утоп, – коротко молвил хозяин.
– Где? Как?
– Провалился в прорубь. Против самого своего дома.
– Спьяну, что ль?
Селуянов покачал головой.
– Лекарь сказал, вроде он как тверезый был. Будто бы головой о что-то ударимшись, потерял равновесие и упал в воду. Там и захлебнулся.
– Так его лекарь освидетельствовал? – заинтересовался Иван, прикидывая, что надо будет расспросить этого медика.
– Ага, вместе с нашим приставом. Немчином.
О, и барон тут как тут. Уже легче. Можно и у него сведения раздобыть по старой дружбе.
Неясно что-то с этой смертью. Утонул, а перед этим получил удар по голове. Ой, темно. Словно кто концы обрубает, устраняя ненужных свидетелей. Уж не сам ли преосвященный Варсонофий руку приложил? Так грешно ведь душегубствовать. Или во имя веры не грех? Не так ли твердят инквизиторы?
– Добро, – подытожил господин копиист, обращаясь к кабатчику. – Розыск проводить не станем, а учиненный в комнате погром пойдет в уплату за мое здесь проживание…
Селуянов обреченно кивнул, в мыслях прикидывая убытки.
– И столование… – не дал ему опомниться поэт.
– Э-э-э… – попробовал восстать падший, но, уловив негромким шепотом произнесенное «слово и дело», кивнул и во второй раз.
Чудные дела сии следовало хорошенько обмозговать. И желательно не насухо, а в компании с полуштофом, а то, гляди, и с целым.
Поэту отчего-то всегда хорошо думалось не где-нибудь, а именно в кабаке. Чему дивиться, ведь он и был «кабацким певцом», как его презрительно величали собратья по перу.
Иному стихотворцу необходимо уединение, слияние с природой, полная тишина. Чтоб не слышать никого и ничего, кроме музы. Тогда вирши текут гладко, складно, словно песня. А вот ему нужны были шум и гам. И непременно запах сивухи, лука и селедки. Иначе – беда.
Иначе не выходило ничего, кроме хвалебных од в духе Михайлы Василича Ломоносова либо переводов. Тут да, тут нужен трезвый ум и безмолвие. А то напишешь что не так, навлечешь на себя гнев высокого адресата или насмешки ученых коллег. «Что ж это вы, любезный Иван Семенович? Ай-ай-ай, батенька, да как же можно было этак-то сей пассаж Горациев истолковать? Не о том пиит толкует». И прослывешь неучем, невеждой.
Те же, потаенные вирши никак невозможно сочинять в кабинетах. Душа рвется на волю. Туда, где обитают герои его стихов.
Само собой, речи не могло быть, чтобы засесть в «лондонской» харчевне. Постная рожа господина Селуянова не будет способствовать мыслительному процессу. Нужно завалиться в какое-нибудь иное заведение.
Заодно и владыку Варсонофия навестить не мешает. Пожаловаться вряд ли удастся. На кого он сошлется в своих подозрениях? На говорящего ворона? Смешно. А вот просто напомнить о своем существовании, понюхать да присмотреться стоит. Глядишь, чего и прояснится.
Как повод для визита решил использовать привезенные из Белозерья рукописи. Дескать, после прискорбного происшествия с разгромом неизвестными его комнаты он не решается хранить у себя такие ценности. Пусть полежат до его отъезда в канцелярии преосвященного под присмотром. Чай, не откажут. Все-таки церковная собственность.
Вот только возникала проблема: до этого посещения идти в кабак или после? Негоже вроде как навеселе к владыке на подворье переться. Но душа горела, требовала своего. А голова без подогреву так вовсе работать отказывалась.
В любом случае для храбрости пропустить никогда нелишне. Да закусить получше – ни один нос не унюхает. А ужо после можно и заветный полуштоф приговорить.
Решено: вначале – к Бахусу.
Отраду шумного народа Красу дражайшия толпы Воспой в крыльях и губнах, ода, Внемлите, блохи, вши, клопы, Рассейтесь ныне, мысли пьяны. О! ты, что рюмки и стаканы, Все плошки, бочки, ендовы Великою объемлешь властью, Даешь путь пьяницам ко щастью Из буйной гонишь страх главы.
