— Чего ты там увидел? — раздраженно бросил Славко.
— Смотри, некоторые плитки торчат, на них можно встать, как на ступеньки.
— И что?
— А то! — огрызнулся Марко. — Если тут прятали, то без лестниц и веревок, то есть там, куда достать могли. Давай-ка с фонарями полазаем, посмотрим в щели…
Все братец вычисли правильно — в щелях за тысячелетия всякого мелкого щебня накопилось, листьев ветром накидало, но в двух местах этот культурный слой нарушен. Ковырнули — вот оно!
Не так, чтобы много, но и не сильно меньше заявленного Хадсоном. Надо полагать, Вуковичи малость потратили…
До Милановаца с Душаном и тяжеленными рюкзаками добрались к вечеру, на подводе кафанщика. Всю дорогу адски хотелось спать, но приходилось таращить глаза на окружающее — не дай бог за каким камнем или деревом засада таких же, как Вуковичи, любителей легкой наживы! Но сейчас зима на нашей стороне играла — листьев нет, снег есть, спрятаться трудно.
Сдали Душана в местный «Одсек за заштиту народа», за помощь в поисках указали, что он сдался добровольно — чтобы срок ему поменьше вкатили. Небош с Глишей повздыхали, но при Славко «законную» десятую долю не стали отщипывать. Увезли мы золотишко в Белград и сдали, пусть теперь у начальников голова болит, что с ним делать — то ли оприходовать в бюджет, то ли пустить на оперативную игру с Хадсоном, то ли на негласные расходы.
И спать, почти трое суток без сна, только и успел сына с женой поцеловать, присел и вырубился.
Разумеется, разбудили. Разумеется, начальство жаждало увидеть. Причем самое высокое — товарищ Джилас. В полубессознательном состоянии, недоумевая, нахрен я сдался Миловану, плюхнулся на заднее сиденье присланного за мной «опеля» и опять заснул. И еще минут пятнадцать прихватил в приемной, пока совещание не закончилось.
Кабинет у Джиласа пока ничего особенного, в мое время глава районной администрации постеснялся бы в таком сидеть. Небольшой, мебель старая, кое-где даже облупленная, портрет Тито на стене не маслом, а офсетный, как бы не из журнала вырезан. Единственная роскошная вещь — радиоприемник, корпус красного дерева, клавиши и ручки слоновой кости. Ящик в рост человека и ловит все, включая передачи с Луны, Марса и Венеры.
Вот в кабинетике на меня насели втроем Джилас, Кардель и Кидрич. Как положение в Браичах, что там происходит, что говорят… Так сказать, информация с мест.
Дело, конечно, похвальное, живого человека расспросить, не все же отчеты и справки читать, да референтов слушать, но живой человек спать хочет! И вообще, делать больше секретарю ЦК нечего, чем всяких майоров слушать, нет бы программу партии написать.
Только на въедливых вопросах, как местные реагировали на хорвата Славко, до меня доперло: сейчас главный камень преткновения между «старичками» и «младоюгославами» — национальный вопрос. Вернее, его государственное оформление.
Джилас и компания стоят за унитарную Югославию из десятков областей, бановин или жупаний, не в названии дело, с правом каждой выбирать, на каком языке будут преподавать в школах и печатать газеты. А югославское правительство формирует государственные секретариаты, вроде корпораций, под крупные проекты — ирригацию Бачки и Воеводины, Мостарский рудный комплекс и так далее. Идею слизали у Франклина Рузвельта с «Новым курсом» и Администрацией долины Теннесси. Каждый секретариат «накрывает» не одну, а три-четыре-пять областей и фактически служит для них агентством экономического развития, а отчитывается не перед местными властями, а перед правительством.
Старички же топят за федерализацию, несколько республик со своими Скупщинами, Советами министров и так далее. При том, что бановины-жупании в республиках сохраняются, фактически вводится еще одна бюрократическая прослойка. И многие это поддерживают, поскольку лелеют мечту сесть в теплое государственное кресло.
Вот и нервничают товарищи насчет проявлений национализма, ищут, не торчат ли где уши оппонентов, не подзуживают ли «старички» местные кадры…
— А еще, — вздохнул Джилас, играя с карандашом, — они упирают на то, что унитарное устройство приведет к сербской гегемонии.
Кидрич поддержал:
— У них хорошие аргументы. Сербы самая крупная нация в стране, государственный язык фактически сербский, да еще и столица в Белграде…
Не знаю, брякнул бы я это в здравом уме и твердой памяти, но в измененном с недосыпу состоянии меня понесло:
— А вы перенесите столицу.
— Куда??? — ахнули партийные функционеры хором.
— В Сараево, куда же еще.
И пока они молчали, ошарашенные таким безумием, я продолжил:
— Сплошные плюсы. От Белграда до границы семьдесят километров, от Загреба около того, а Сараево в самом центре страны.
— Да это какие расходы! — скривился Кидрич.
— Расходы будут, когда вы врастете в Белград, когда вокруг появятся агентства, службы, жилье, и выдернуть отсюда людей станет невозможно. А сейчас, когда полугода не прошло с освобождения Белграда, это можно сделать без проблем, еще не ушла легкость переездов Верховного штаба! К тому же, перевод столицы в Сараево потянет за собой всю экономику в Боснии, что перекроет все расходы.
— А как обосновать? — заинтересовался Кардель.
— За заслуги Боснии и ее населения в народно-освободительной войне! Там же все воевали — бошняки, хорваты, сербы, вот и будет полный интернационал.
— Как хорошо, что ты у нас такой умный, — усмехнулся Джилас. — А с языком что делать прикажешь?
— Да ничего особо. Объявить государственным «югославский язык» и все.
— Да? А где его взять?
— Так сербско-хорватский, только на латинице. С допущением слов из других языков.
— Придумаешь тоже…
— Ну, можете эсперанто ввести.
Кардель прыснул, но совладал с собой:
— Рациональное зерно с «югославским» есть, такие предложения были еще до войны. Хорватам будет приятно, что на латинице, а по факту сербско-хорватский у нас и так нечто вроде койне и lingua franca, на нем везде объясниться можно.
— А не упустим мы с такими реформами идеологическую инициативу? — кто о чем, а Милован об идеологии. — Националисты не дремлют, непременно воспользуются.
— Вы не того боитесь, — меня все еще несло, — могильщиком социализма станет ваша же интеллигенция.
Вот тут я, похоже, ошарашил их еще сильнее.
— Если, конечно, вы не сумеете уйти от монополии на идеологию.
Набычились, смотрели как на классового врага. А мне что, выдернули, не дали доспать — так получайте полной мерой.
— Монополия не сможет совладать со свободой мысли, пусть и неправильной.
— Можем запретить, — Милован со стуком положил карандаш.
— Ага, это как бензину в костер плеснуть. Запретное же! А раз запрещают, значит, боятся! А чего все власти боятся? Правды! Вот вы своими руками и сдадите оппонентам все козыри.
Кидрич с Карделем переглянулись, но промолчали. Промолчал и Милован, а я, наоборот, продолжил:
— Знаете, мы шутили в корпусе «Если бардак невозможно предотвратить, его необходимо возглавить!» Если коммунисты сами будут за свободомыслие, то никто им противостоять не сможет!
Милован резко встал, подошел к радиоприемнику, включил его и, ни слова не говоря, покрутил ручку настройки. Сквозь треск, хрипы, обрывки музыки и передачи на разных языках прорезалось родное «…ангского района в прошлом году добился высоких урожаев. Он достаточно рассчитался с государством по всем видам поставок. В счет 1945 года колхоз сдал тысячу семьсот двадцать пудов хлеба. Таких успехов колхоз добился в результате тщательной подготовки к весеннему севу. Особенно тщательно готовится семенной материал. Сортирование семян яровой пшеницы произведено ручным способом. Весной намечено подсеять двадцать гектаров клеве…»
Рукоятка щелкнула, голос диктора пропал, сложил крылышки зеленый огонек приемника. А меня как кипятком обдало — прожектер, фантазер хренов! Советский Союз же! Москва оторвет голову любому, кто вякнет против учения Ленина-Сталина!
