Читаем без скачивания Последний предел - Даниэль Кельман

Я украдкой бросил взгляд на Мириам. Она стояла, прислонившись к изгороди, и нетерпеливо поглядывала на нас. Я осторожно достал из кармана ключ.

— Вы уверены? — спросил я.

— Уверен.

— Точно?

Он кивнул Я подождал еще секунду. Потом нажал на кнопку, и все дверцы со щелчком закрылись. Я вставил ключ в замок и включил зажигание. Мириам бросилась к нам и схватилась за ручку дверцы. Пока мы трогались с места, она беспомощно дергала за нее; когда я прибавил скорость, она стукнула кулаком по стеклу, ее губы произнесли какое-то слово, которого я не разобрал, она пробежала рядом с нами еще несколько шагов, потом я заметил в зеркале заднего вида, как она остановилась, опустив руки и глядя нам вслед. Вдруг мне стало так ее жалко, что я едва не затормозил.

— Не останавливайтесь! — приказал Каминский.

Перед нами протянулась улица, мимо пролетали дома, вот исчезла из виду деревня. Мы ехали мимо неогороженного поля.

— Она знает, куда мы едем, — сказал он. — Возьмет такси и отправится в погоню.

— Почему вы ничего не рассказали мне о Баринге?

— Мы с ним говорили только о Париже и о бедняге Рихарде. На вашу долю приходится все остальное. Вам же этого хватит.

— Нет, не хватит.

Шоссе описало плавную кривую, вдалеке показался искусственный свод дамбы. Я выехал на обочину и затормозил.

— В чем дело? — спросил Каминский.

— Подождите минуту, — попросил я и вышел.

Позади виднелись очертания деревенских домов, впереди возвышалась дамба. Я раскинул руки. Пахло водорослями, дул очень сильный ветер. Значит, мне не суждено прославиться. Не будет ни книги, ни штатной должности, — ни у Ойгена Манца, ни в другом журнале. У меня больше нет квартиры, нет денег. Я понятия не имел, куда идти. Я глубоко вздохнул. Почему же так легко на душе?

Я снова сел в машину и завел мотор. Каминский теребил очки.

— Знаете, как часто я воображал, что вот приеду к ней?

— «Кто хочет стать миллионером», — негодовал я. — Бруно и Уве. Господин Хольм и его травяные экстракты.

— А еще этот восход солнца.

Я кивнул и вспомнил эту сцену: гостиную, обои, болтовню Хольма, добродушное лицо старушки, картину в прихожей.

— Постойте. Откуда вы это знаете?

— Что — «это»?

— Вы прекрасно меня поняли. Откуда вы знаете про картину?

— Ах, Себастьян…

XIII

ебо затянула паутина тонких облаков. Море вдоль берега было серым, а ближе к горизонту почти серебристым. В песке торчал покосившийся тент, в сотне метров от нас мальчишка запускал змея, вдалеке волочил за собой поводок потерявшийся спаниель; ветер иногда доносил до нас его лай. Мальчик вцепился в бечевку, полотняный четырехугольник трепало ветром, казалось, его вот-вот разорвет. Над водой протянулся деревянный причал, к которому летом, наверное, приставали лодки. Каминский осторожно шел, держась за меня, с трудом сохраняя равновесие, на ботинки налипал песок. Под ногами похрустывали осколки раковин. Пенные гребни волн кидались к нам, прокатывались по песку, отступали.

— Хочу сесть, — сказал Каминский.

Он снова надел халат, ветер трепал измятую ткань вокруг его тщедушного тела. Я поддержал его, он осторожно опустился на песок. Подобрал ноги и положил рядом трость.

— С трудом верится. Мог ведь умереть, не побывав здесь.

— Вы еще долго проживете.

— Вздор! — Он откинул голову, ветер шевелил его волосы, высокая волна обдала нас брызгами. — Я скоро умру.

— Мне нужно… — Я с трудом перекрикивал шум прибоя. — Мне еще нужно вернуться. За чемоданами.

— Там у вас что-то важное?

Я задумался. Рубашки, штаны, белье и носки, ксероксы статей, ручки, карандаши, бумага, несколько книг.

— Да ничего у меня нет, ничего не осталось, так, все пустое.

— Бросьте вы все это.

Я уставился в стекла его очков. Он кивнул.

Я повесил на плечо сумку и медленно зашагал к причалу. Взошел на доски, они заскрипели под ногами, добрался до его конца.

Достал диктофон. Посмотрел на него, повертел в руках, включил и снова выключил. Потом швырнул его в воду. Он всплыл поблескивающим пятнышком, казалось, на какое-то мгновение замер и еще немного приподнялся на волнах. Потом он погрузился в воду и исчез. Я потер глаза. На губах я ощущал вкус соли. Расстегнул сумку.

Выбросил первую аудиокассету, но она отлетела недалеко, наверное, была слишком легкой. Следующую я уже и не пытался отшвырнуть, еще одну просто уронил, наклонился и смотрел, как она плавает на поверхности воды еще несколько секунд, как ее подхватывает волна, как другая волна ее накрывает и как она тонет. Некоторые продержались на воде дольше. Одну кассету почти прибило к берегу; ее едва не вынесло на песок, но потом на нее обрушилась волна, и она тоже исчезла.

Я глубоко вздохнул. На горизонте проплывал сухогруз, я различал палубные надстройки, длинную стрелу крана, кружащиеся точки — стаю чаек, следовавшую за кораблем. Достал блокнот.

Перелистал его. Страницы, сплошь исписанные моим неразборчивым почерком; заложенные между ними десятки ксерокопий из книг и старых газет, то тут, то там подчеркнутые красным фломастером буквы М. К. Вырвал первый лист, скомкал его и бросил. Вырвал второй, скомкал его и бросил, вырвал следующий. Вскоре на волнах рядом со мной закачались белые шарики. Мальчишка догнал змея и теперь наблюдал за мной.

В нагрудном кармане я нащупал еще один листок бумаги: путаница линий, между которыми, сейчас я отчетливо это видел, выделялась человеческая фигура. Снова убрал листок в карман. Вытащил, посмотрел на него и снова убрал. Вытащил и бросил, волны тотчас же его поглотили. Мальчик взял змея под мышку и ушел. Сухогруз глухо загудел, над ним поднялся невысокий столб дыма, изменил контуры на ветру, поблек. Одежда на мне пропиталась влагой, постепенно я стал замерзать.

Вернулся на берег. Спаниель подбежал ближе. Может быть, кто-нибудь его ищет? Опустевшая сумка болталась у меня на плече, и в ней одна камера.

Камера?

Я остановился, достал ее и взвесил на ладони. Цикл его последних работ. Я положил большой палец на кнопку, осталось только нажать на нее, чтобы открыть заднюю крышку и засветить пленку.

Я заколебался.

Мой большой палец точно сам по себе отдернулся. Медленно я снова убрал камеру. Завтра — тоже день, успеется; будет время подумать. Я подошел к Каминскому и присел рядом с ним.

Он протянул руку:

— Ключ!

Я вложил в нее ключ от машины.

— Передайте ей, что я очень сожалею.

— Которой из двух?

— Обеим.

— А что вы сейчас собираетесь делать?

— Не знаю.

— Хорошо!

Вдруг я невольно рассмеялся. Тронул его за плечо, он вскинул голову, на мгновение его ладонь легла на мою.

— Удачи, Себастьян.

— Вам тоже.

Он снял очки и положил их на песок рядом с собой.

— И всем на свете.

Я встал и медленно побрел прочь, преодолевая поскрипывающее сопротивление песка. Каминский протянул руку, пес неуклюже протрусил к нему и стал обнюхивать. Я отвернулся. Как много предстояло решить. Небо было низкое, необозримое, волны понемногу смывали мои следы. Начинался прилив.

Примечания

1

И.-В. Гете. Фульский король. Перевод Б. Пастернака.

2

Вы тот самый писатель? (англ.).

3

Думаю, да (англ.).

4

Насколько я знаю, у вас скоро выйдет новая книга. Как она называется? (англ.).

5

Страхи лжеца (англ.).

6

Гениально! Пришлите ее мне, я ее отрецензирую! (англ.).

7

Как будто учится (англ.).

8

Роберт, расскажите нам о своем романе (англ.).

9

Я бы не рискнул назвать его романом, это непритязательный триллер для неискушенных душ. Один человек совершенно случайно узнает, что женщина, которая ушла от него много лет назад… (англ.).

10

Поразительно! (англ.).

11

Написано слепым (англ.).

12

Мир жаждет быть обманутым (лат.).

13

Не заблудитесь! (фр. и англ.).

14

Что вы здесь делаете, мсье? (фр.).

15

Глаза, искривленный рот: чье-то лицо, странно искаженное, точно отражение в текущей воде. — Цикл автопортретов Каминского представляет собой любопытные вариации на тему соотношения личности и личины, маски, тщательно утаиваемого и лежащего на поверхности. В западноевропейской живописи подобная традиция связана прежде всего с именем Рембрандта, запечатлевшего себя в самых разных ракурсах и обликах, от беззаботно пирующего Блудного Сына, не догадывающегося о том, что уготовила ему судьба («Автопортрет с Саскией на коленях», ок. 1635), до нищего и безумца с искаженным странной гримасой лицом на гравюрах 1630–1640-х гг. и старика на предсмертных автопортретах 1668–1669 гг.