А пока Андреа даже разговаривать не может на кладбище. Не с кем. Кому открывать душу? Холодному камню? Она выбирает бумагу. У газетных посланий есть человеческое лицо с разной мимикой, разным настроением, а на куске гранита с фотографией Дима всегда одни и те же обращенные в пустоту слова. А Андреа нравится, когда обращаются к ней:
…«Все мы, все мы в этом мире тленны…?» Боюсь, вам придется опять воскреснуть. Как же мои стихи? Вам обещали встречу с издателем. Пожалуйста, живите.
На кольце известном СоломонаНадпись есть о том, что все пройдет.И с души отчаянные стоныВремя, будто ластиком, сотрет.Под лучами стрелок быстроходныхРастворится сумеречная мгла.И конец печали безысходнойВозвестят тебе колокола.
Колокола – вестник новой жизни? Странно… Об этом Андреа не думает. Для нее колокольный звон – это ознаменование ухода. «По ком звонит колокол?» – вспоминает Андреа Хемингуэя. И будто в такт ее мыслям с кладбищенской колокольни разливается над могилами пронзительная мелодия. «Колокол звонит по тебе», – отвечает себе девушка. Как здесь написано? Андреа вглядывается в смятый газетный лист: «И конец печали безысходной возвестят тебе колокола». Но для того, чтобы шагнуть в будущее, ей для начала необходимо прыгнуть в прошлое.
Андреа достает телефон, нажимает кнопочки записной книжки. Марат даже номера ее не спросил. Конечно, можно надеть розовые очки, ждать и верить, что когда-нибудь он постучится в двери испанского дома сеньоров Санчесов или приедет в хоромы Олега, чтобы отыскать ее. Но Андреа не тешит себя иллюзиями: она слишком хорошо помнит его изменившееся после ее слов лицо, ледяные глаза и гордо вскинутую голову на идеально прямой спине, вслед которой она долго-долго смотрела, пока Марат окончательно не скрылся в густой зелени Буэн-Ретиро. К самолету на Москву он не пришел, и Андреа поняла, что сторожа больше нет. Она тогда обрадовалась новому рождению дирижера, попрощалась с родней, сдала чемодан и в обнимку с бесценной гитарой полетела назад в бездну. В бездну безысходности, ненужности и никчемности. Ей так казалось. А оказывается, кому-то необходимо ее существование. Для чего-то она еще продолжает жить по заведенному распорядку. Для кого все это? Для тюремного поэта? Или не только для него? Андреа набирает номер, слушает знакомый голос, но не может произнести ни слова. Значит, еще не пришло время.
– Муж? – раздается сзади тихий соболезнующий голос. Старушка в платочке стоит совсем рядом и пытается из-за спины Андреа получше рассмотреть даты на памятнике.
– Муж.
– Молодой.
Андреа кивает.
– ДТП?
– Почти.
– Хороший был?
– Очень. – Андреа не нравится разговор, но она не знает, как завершить его, чтобы не обидеть пожилую женщину.
– А мой ирод, царство ему небесное, всю жизнь мне искалечил. Жив был – не поверишь, только и делала, что молилась, смерти ему просила. Он меня, пропойца, и дубасил, и унижал, и изменял мне. А как помер, уж и не знаю, куда себя деть, чем отвлечь. Жизнь без него пустая какая-то. Будто не хватает чего-то. Понимаешь меня?
– Не понимаю.
– Ну и слава богу. А я вот бегаю к нему через день, разговариваю, все прошу: «Васенька, вернись».
– Просить живых надо, – резко отвечает Андреа.
– А у живых разве допросишься?
– Смотря как попросить.
Дорога к выходу с кладбища лежит мимо церкви. Обычно Андреа не замечает ничего вокруг, но сегодня знакомые звуки заставляют ее повернуть голову к храму. Парнишка лет тринадцати изводит гитару заунывным треньканьем. Андреа подходит ближе, мальчик поднимает на нее глаза и начинает играть еще медленнее, сопровождая редкое касание струн протяжным напевом, весьма отдаленно напоминающим церковные песнопения. Репертуар, конечно, определен местом выпрашивания милостыни, но много ли принесла музыканту его стратегия? Андреа заглядывает в брошенную у ног незадачливого гитариста бейсболку: несколько смятых десяток и мелочь. В целом рублей пятьдесят.
– Неправильно просишь, – обращается она к пареньку, продолжая спорить со старушкой.
– Что?
– Я говорю, такой игрой много не заработаешь.
– Почему?
– На жалость давишь. Жалостливые, конечно, встречаются, но, – Андреа красноречиво кивает на деньги, – я смотрю, их немного. Знаешь, когда люди охотно расстаются с деньгами?
– Когда? – В глазах – живой интерес.
– Когда они счастливы. Заставь человека улыбнуться, подари ему приятные воспоминания, и он с удовольствием откроет портмоне. А на кладбище мало радости.
– Что же мне делать?
– А зачем ты здесь?
Мальчишка не похож на несчастного, голодного бездомного. У него вполне опрятный, ухоженный вид: модная стрижка, чистые джинсы, без наворотов, но не поношенные; связанный заботливой мамой или бабушкой теплый свитер, на китайских кроссовках – лейбл всемирно известного производителя. В общем, антураж для выкачивания денег у него тоже хромает.
– Понимаете, – стесняется мальчик незнакомой женщины, – я с мамой живу и с бабушкой. Мама работает много, чтобы накормить, одеть, обуть, чтобы не хуже, чем у других, – он говорит явно заученными бабушкиными словами. – Она и на развлечения деньги дает. – Мальчик запинается, добавляет: – Иногда, – и замолкает.
– Не так часто, как тебе хотелось бы?
Кивает.
– Но это неважно. Понимаете, у нее день рождения скоро…
– Понимаю. Но тебе совсем не обязательно что-то покупать. Выучи какую-нибудь красивую песню и спой ее маме.
– Я уже пять лет это делал. Надоело. Я раньше в хоре пел, а сейчас голос ломается, пришлось пока уйти. Может, на время, может, насовсем. А играю я так себе.
– А репертуар у хора такой же, как ты сейчас пел?
– Нет, почему? Я много песен знаю.
– Рок, поп изобразить сможешь?
– Сыграть? – пугается паренек.
– Спеть.
– Смогу.
– Тогда пошли.
Через несколько часов у Сережи, так зовут мальчика, уже хватает наличности на флакон хороших духов. Бегущие по переходу люди с удовольствием замирают на мгновения и вслушиваются в знакомые мелодии: «Beatles», «Машина времени», Окуджава, Высоцкий. Сколько песен Андреа выучила в общежитии Гнесинки! Песен совсем не классических, но ставших классикой. Мальчишка, поющий в хоре, знает слова многих, но не всех. Андреа начинает играть, и, если солист молчит, она поет сама. Иногда увлекается, забывает про возраст компаньона, заставляет гитару вспоминать Иглесиаса, Дассена:
…Salut.C’est encore moi.Salut.Comment tu vas?Le temps m’a paru tres long,Loin de la maisonJ’ai penser a toi…
– Мне домой пора, бабушка волноваться будет, – извиняется паренек перед своим аккомпаниатором.
