Боб пропустил эту колкость мимо ушей:
– Я хочу добиться, чтобы мне выплатили часть отцовского наследства, и открою сеть салонов «бутик». Десять магазинов с самым модным барахлом, какое только можно достать. А Марион возьму управляющей.
– О Господи! Еще скажи, что ты ее действительно любишь.
– Я люблю ее, черт подери!
– По-настоящему, романтично, с фатой и венцом?
Чокки засмеялся. Боб неодобрительно посмотрел на него. Маленькая девочка Марион Цимбал не отпускала его больше от себя. Дамочка из бара с волнующей фигурой и грустными глазами, Марион, первая и единственная из всех женщин, которыми он обладал, сказала ему: ты другой на самом деле. Это звучало глупо, но в душе Боба остался след, как ветеринарный штамп: не заражен трихинами. Для Баррайса это означало: свободен от комплексов. Это было чувство, не сравнимое ни с чем другим.
– Когда отправляемся? – спросил Боб, положив тем самым конец всем дискуссиям с Марион Цимбал.
– Завтра. Я, кстати, переконструировал ящик для перевозки. Теперь низкая температура в нем поддерживается с помощью аккумулятора. Беготня с пакетами была ужасной. – Чокки ожидал похвалы, это было видно по его требующим глазам. И Боб покорно сказал:
– Ты действительно здорово потрудился, Чокки. А когда ты хочешь взорвать свою шок-бомбу?
– После десятой поездки. Я представлю прессе фотоальбом, какого еще никто не видывал. Самый большой эффект произведет анонимность. Вопрос, кто это сделал, будет неделями занимать миллионы людей! Будут образованы спецкомиссии, подключатся Интерпол, ФБР, шпионы преступного мира. Все с ног собьются, потому что не будет никаких следов!
– Ты думаешь? А дон Эмилио в Меццане?
– Он получит новую колокольню.
– А Этторе Лапарези?
– Я ему построю новый дом. Мое удовольствие мне дорого обойдется, Боб! Зато чувство, что ты заставил поволноваться целый мир…
Чокки мечтательно уставился в свой бокал. Мысли его уносились все дальше и дальше.
Эссен. Старый Чокки, генеральный директор, председатель шести наблюдательных советов акционерных обществ, член шести других наблюдательных советов, награжденный за заслуги федеральным крестом первой степени, миллионер, представитель общества благосостояния, пример экономического чуда, ведь в 1945 году он стоял посреди разрушенного Эссена с картонной коробкой и оплакивал масштабы немецкого краха. Старый Чокки, мумифицированный собственными деньгами, яркий образец предпринимательства, частый гость в домах боннских министров, свой человек в министерстве экономики, самый ярый лоббист в ведомстве канцлера, известный в Нью-Йорке, Париже, Лондоне и Риме не меньше, чем Лиз Тейлор или Джеки Кеннеди… Эта крупная звезда на экономическом небосводе, с которого сыплются золотые талеры, сидел бы маленьким и бледным, с трясущимися ногами в своем кожаном кресле и смотрел бы в ужасе на своего сына, обращающегося к нему:
– Фирма «Анатомическое торговое общество» – это я! Впервые он увидел бы своего отца жалким и слабым. И ради этого стоит продавать трупы, как дыни.
– Не завтра, – раздался в тишине голос Боба. Чокки вздрогнул, увлеченный своими бунтарскими фантазиями. – Отодвинем на недельку. Я хотел бы сначала еще съездить в Эссен.
– К Марион.
– Да.
– Бог ты мой, неужели здесь недостаточно смазливых девиц?
– Тебе этого не понять, Чокк! – Боб встал. Чокки с оскорбленным видом тоже поднялся. – Встретимся в следующую субботу в Катании на аэродроме. Согласен?
– Весьма неохотно.
Они вышли из бара и прошлись по залитой солнцем Круазет, фешенебельной каннской улице. В кронах пальм шелестел морской ветер, врывался под навесы пестрых тентов и развевал волосы девушек, сидящих за белыми ажурными столиками перед кафе и благосклонно взирающих на фланирующее мимо сладкое ничегонеделание. Основной сезон еще не начался, наплыв отдыхающих из Германии, Голландии и Бельгии на Средиземноморское побережье ожидался лишь в июле – августе. А сейчас, в мае, солнце и морской прибой, элегантность и страстное желание забвения принадлежали французам, нескольким английским туристам и четырем группам из Швеции. И разумеется, американцам. Они были повсюду, с широкими улыбками, уверенные в себе, как апостол Петр во время рыбной ловли.[3] Их дочери в обтягивающих шортах сидели на бульваре на стульях и влюбленными глазами глядели на каждого кудрявого брюнета.
– Сколько грудей распирает от желания, а тебе приспичило в Эссен! – саркастически произнес Чокки.
Боб Баррайс покачал головой:
– Я ведь уже сказал: тебе этого не понять.
– Но ты разрешишь мне здесь немного попастись?
– Пожалуйста.
Чокки звонко засмеялся, хлопнул Боба по плечу и отошел в сторону. Перед кафе сидела элегантная дама с большим бюстом, в белой шляпе с огромными полями и ела фисташковое мороженое. Высоко поднятая юбка обнажала гладкие загорелые ляжки. Длинные, стройные ноги, бриллианты на пальцах, нитка жемчуга на шее.
Чокки полез в карман своего пиджака и вытащил оттуда пакетик. Время от времени он позволял себе зрелую красавицу, называя это «сочный бифштекс к молодой зелени».
С непринужденной мальчишеской улыбкой Чокки подошел к столу и протянул свой пакетик.
– Могу я вам предложить кисленьких леденцов, милостивая государыня? – сказал он.
Это был беспроигрышный трюк Боба, который всегда срабатывал. Не было еще ни одного существа женского пола, которое бы резко отвергло этот невинный дар. Дама с фисташковым мороженым тоже озадаченно улыбнулась, протянула руку и взяла конфетку.
Чокки присел. Ворота крепости были взорваны…
Вечером, до того как Чокки начал зажаривать свой «сочный бифштекс», Боб одолжил у него денег и последним рейсом вылетел в Эссен.
В 23 часа 19 минут он звонил в дверь Марион Цимбал, удивившись своей забывчивости – ведь Марион в это время стояла за стойкой бара. Он порылся в карманах, нашел ключ и вошел в маленькую квартирку.
Потом Боб открыл холодильник в поисках напитков – нашлась только бутылка пива, – разделся и лег в постель.
Странное чувство испытал он при этом: ему казалось, что это его дом, а эта постель – логово бродячего волка.
Боб проснулся, когда Марион отпирала дверь в прихожую. Он лежал, притворившись спящим, и сквозь ресницы наблюдал за Марион, ожидая ее реакции. Если голый мужчина в ее постели незаурядное явление, она должна испугаться.
Но Марион не испугалась. Еще в прихожей на вешалке она увидела легкий плащ Боба и, не заходя в комнату, знала, кто ее ожидает. Поэтому она не стала зажигать яркий свет, а лишь включила настольную лампу и присела на край кровати. Молча смотрела она на Боба, и ему стоило большого труда изображать спящего. Но роль эта была ему не по плечу, веки дрогнули и выдали его.
