Читаем без скачивания Неправильный Дойл - Роберт Джирарди

Тенч и не думал спорить с теми, кто считал его негодяем. За пару лет он привык к подобному отношению, к одиночеству в компании с самим собой; еще через несколько лет оно приросло к его душе, как рачки к бортам его каноэ, и он совсем отвык от людского общества. Он одичал, ходил растрепанный, помятый, что-то бормотал себе под нос, спускаясь по утрам к пристани, закинув на плечо щипцы, словно Одиссей с веслом, попавший в страну, где люди никогда не видели моря.

Женщина могла бы скрасить его жизнь, но Тенч покончил с женщинами, не считая тех, что соглашались пойти с ним за два доллара в час в одну из мрачных комнатушек с красными занавесями над пивной «У Молли» в Пемброке. В Вассатиге он оставил жену, которая его не любила, и троих детей. Он не видел их уже много лет, и вряд ли они смогли бы узнать его в толпе. Находились немногие снисходительные люди, которые говорили, что именно жена является причиной его жесткости. Она была католичкой из штата Мэриленд, из какого-то убогого городишки к западу от Балтимора, – всем известная ведьма, с языком острым как бритва. Говорили, что именно из-за ее постоянной брани Тенч ушел из собственного дома и поселился в хижине в Бриджерс-Хоуле, где в одиночку добывал устриц, часто напивался крепким сидром, чтобы заснуть, и с каждым годом становился все более замкнутым.

В те несколько приятных недель, что последовали за свадьбой и пролетели довольно быстро, Тенч переименовал свое каноэ из «Вождя Похатана» в «Эмили Роуз», в честь молодой жены. Оставив ее навсегда, он закрасил «Эмили Роуз» и плавал без названия. Вскоре к нему пожаловала полицейская шхуна местной комиссии по мореходству и потребовала, чтобы у лодки было хоть какое-то имя, для регистрации в брокерской конторе в Норфолке. Тенч задумался, а потом сказал: «Ладно, ребята, давайте назовем ее „Без имени"». И это стало еще одной причиной ненависти со стороны лодочников. Каноэ Чесапикских ловцов всегда назывались или в честь женщины, или в честь какого-нибудь американского героя, вроде Дэви Крокетта[112] или Джефферсона Дэвиса,[113] или, на худой конец, в честь давно умершего индейского воина. Поэтому лодка со столь вызывающим названием стала дьявольским предзнаменованием для каждого в этих водах.

Между тем к концу десятилетия, точнее, к зиме 1887/88 года запасы устриц на глубине внезапно иссякли. Многие годы, вопреки закону, моллюсков в чрезмерных количествах вылавливали сетями с шлюпов, принадлежавших крупным устричным синдикатам в Балтиморе и Норфолке. За считаные недели той ужасной зимы на дне не осталось ничего, кроме грязи и водорослей.

Законодательство давно распределило территорию, оставив открытые воды залива синдикатам, а мелкие прибрежные воды и богатую устрицами дельту – частным ловцам. Типичный устричный шлюп синдиката, грузоподъемностью до десяти тонн, был оснащен парой сетей и ручными лебедками. Команда состояла из капитана, помощника, кока и шести рабочих. Большие металлические сети забрасывались в воду, их тащили вдоль устричных отмелей, поднимали лебедкой, сваливали улов в трюм, снова забрасывали и так далее, с рассвета и до тех пор, пока ночь не погасит в небе последний усталый луч света.

Подъем сети был изнурительным, адским трудом, до которого местные ловцы не опустились бы, поэтому с сетями работали только пэдди – вновь прибывшие ирландские иммигранты, которые, глупо надеясь на что-то, в начале каждого сезона устремлялись на поездах из Балтимора в различные устричные порты. Капитаны шлюпов заставляли их работать под плетью, словно рабов, пока они не умирали от истощения. Когда пэдди терял последние силы и не мог работать, его просто бросали за борт, как устричные отходы. Но, несмотря на такое жестокое обращение, недостатка в работниках не было; чтобы пополнить команду, капитану нужно было лишь заглянуть в один из бараков для пэдди, устроенных в похожих на тюрьмы, огороженных поселениях на островках, затерянных где-то в заливе. Там держали людей про запас: они сильно голодали и отчаянно желали работать.

Жестокие времена созданы для жестких мужчин: вскоре у Тенча Дойла появилось больше общества, чем он мог пожелать. С наступлением зимы шлюпы синдикатов вытащили из глубин моря последнюю устрицу и стали заходить в прибрежные воды. Началась настоящая война.

Ни один богобоязненный ловец Вассатига, даже Тенч, который не верил ни единому слову Священного Писания, не ходил за устрицами по воскресеньям. Воскресенье предназначалось для дома и семьи, для счастливо женатых людей, пребывающих в хороших отношениях с совестью и соседями. Бары и таверны были закрыты, из сводчатых окон деревянных церквей доносились сиплые звуки органа и пение прихожан. Музыку подхватывал пахнущий устрицами ветер и уносил в небеса.

В одно из таких воскресений Тенч, развалившись, сидел на грубой деревянной скамье возле своей некрашеной хижины в Бриджерс-Хоуле. Он слушал далекие звуки знакомого церковного гимна, пил сурмаш из глиняного кувшина, курил набитую вонючим табаком трубку, смотрел на небо и особенно ни о чем не думал. Он следил за синим дождевым облаком в форме свиньи, которое скользило над заливом, как вдруг из ежевичника, отделявшего его хижину от леса, шатаясь, вывалился молодой человек, вытянув перед собой руки, словно они были в огне.

Тенч удивленно уставился на незваного гостя, а тот не отрываясь смотрел на него. Ему было около двадцати. Босой, одет в лохмотья, возбужденный, словно в лихорадке, и такой тощий, что даже издали можно было пересчитать его ребра. У него был тусклый от постоянного голода взгляд, на голове нелепый хохолок морковного цвета и большие розовые уши, торчащие, как у обезьяны. Но прежде всего Тенч обратил внимание на кисти его рук: красные, покрытые язвами, опухшие; пальцы вдвое больше обычного размера, толстые, как сосиски.

– Я не хотел нарушать границы ваших владений, сэр, – сказал молодой человек с сильным ирландским акцентом. – Не могли бы вы мне просто сказать, в какой стороне город Балтимор?

Тенч отставил кувшин и поднялся со скамьи:

– Дай-ка я осмотрю твои руки, парень.

Молодой человек заморгал и протянул руки. Тенч вгляделся, и это зрелище заставило его содрогнуться.

– Все понятно, «устричные руки», – сказал Тенч, сразу узнав причину болезни. – Похоже, худший случай из всех, что я видел, а я ловлю проклятых моллюсков сезонов двадцать.

– С руками у меня все в порядке, – резко возразил молодой человек. Его взгляд упал на кувшин сурмаша. – У вас там виски?

Тенч заколебался. В некотором смысле одиночество – это свобода; жизнь в одиночестве проходит блаженно, не отягощенная обязанностями и проблемами. Но, как оказалось, Тенчу такая жизнь была не нужна. Он подал кувшин молодому человеку. Тот с трудом взял его опухшими пальцами и жадно глотнул. Эффект был мгновенным: его голубые, безумно голодные глаза закатились, он покачнулся и упал без чувств прямо к ногам Тенча.

Молодого человека звали Коннор Малоун. Он был приезжим пэдди, которого капитан устричного шлюпа «Артемис Б. Уорд» высадил на пустынный берег, не заплатив за работу. До прошлого года он жил на бедной арендованной ферме в графстве Клэр, в Ирландии, с престарелым отцом и четырьмя незамужними сестрами. Почва там была жесткая и каменистая, и они едва сводили концы с концами, выращивая рожь и продавая урожай местному перегонному заводу. На вырученные деньги они покупали дешевое виски, хлеб, зерно для единственной тощей коровы и корм для нескольких жалких кур, которые не несли яиц. Эти животные, а также сломанный стул и тряпка, заменявшая шторы, составляли все богатство Малоунов.

Достигнув совершеннолетия, Коннор отправился в Дублин, где работал за пару шиллингов в неделю на вредной чернильной фабрике, в мрачной тени замка. Потом, как и многие другие, он покинул бедный «зеленый остров», поднявшись на борт корабля, следовавшего в Америку. Он сошел в Балтиморе с пустыми карманами, умирая от голода. «Всю свою жизнь я был так беден и так голоден, – рассказывал он Тенчу. – Я бы даже не понял, что делать с большим куском говяжьей печени и жареным картофелем, если бы кто-то швырнул ими в меня». К счастью, в Балтиморе он нашел работу городского могильщика за три доллара в месяц, но потом его рассчитали, потому что какой-то эмигрант из Центральной Европы согласился работать за половину его жалованья. Из меблированных комнат его выгнали за неуплату, и он бродил по улицам, голодный и одинокий, пока однажды не увидел большие листовки с черными буквами, в которых объявлялось о наборе крепких мужчин в устричный флот синдиката Уорда. При зачислении на службу каждому было обещано два с половиной доллара в качестве премии.

Коннор весело отправился в контору синдиката на пристани, подписал договор и получил два с половиной доллара – больше, чем он видел сразу за всю свою жизнь. Он тут же пошел кутить и за одну ночь потратил все до единого пенни. Так, снова обедневшим, он попал на борт «Артемиса Б. Уорда», шлюпа под номером 21 в синдикате Уорда. К несчастью для Коннора, проклятием этого судна являлся дьявол в обличье капитана, жестокого Билла Роусона, которого все в заливе знали как жадного негодяя. Он избивал людей просмоленной, утыканной гвоздями веревкой, которая обвивалась вокруг его пояса, словно ядовитая змея. «Артемис Б. Уорд» был первым по количеству смертей на всем флоте; каждый бушель устриц, поднятый из трюма, был оплачен кровью и жизнями пэдди.