Первая ночь в Караколе была холодной — рядом Терскей-Алатоо.
Утром Никифор Антонович вместе с Доломатенко был в транспортной конторе. Молодой директор сказал, что лошадей нет, но через несколько дней пригонят табун из Покровки. Они вернулись ни с чем.
Никифор Антонович стоял в коридоре у окна, смотрел на двор с маленькими березками, сторожившими глинобитные дувалы. Из-за полуоткрытой двери доносился женский смех. В коридоре раздался голос Доломатенко:
— Не беспокойтесь, Никифор Антонович, мы обо всем договорились, лошадей найдем… Вы еще не были у своих? Идемте в камералку* Введенского.
В камералке — близко составленные столы, с разложенными на них образцами. Две девушки, смеясь, рассматривали каменного трилобита**.
[*Камералка, камеральная комната — помещение, где обрабатываются материалы, добытые геологами в полевых условиях.]
[**Трилобиты — морские членистоногие, вымершие около 260 миллионов лет назад.]
— Знакомьтесь: Никифор Антонович…
— Преображенский?! — удивленно воскликнула, обернувшись к нему, девушка в синем платье. — Во-от обрадуется Павел Игнатьевич!
Никифор Антонович поразился огненному всплеску ее глаз.
— Уж это верно! Обрадуется! — нажимая на «о», подтвердила вторая девушка, видимо, волжанка, и дружелюбно пожала ему руку.
Это были лаборантки Введенского: пожаловались Никифору Антоновичу на то, что Павел Игнатьевич не взял их на раскопки, хотя в Москве все было оговорено твердо.
— Вечером у нас танцы. Приходите! — пригласила волжанка.-Тут в Караколе даже оркестр есть!…
Осматривая городок, притулившийся у подножия Терскей-Алатоо, он остановился возле небольшого домика с наглухо заколоченной парадной дверью и наспех прибитой фанеркой: «Здесь жил русский путешественник Н. М. Пржевальский». От этого домика Никифор Антонович пошел вверх по улице к роще с высокими кленами, серебристыми тополями и развесистыми вязами. В этой роще, быть может, бывал и Пржевальский.
Синели северные склоны Терскей-Алатоо, с которых почти сошел снег, и только небольшие останцы белели а темных распадках.
Внезапное чувство радости и причастности к совершающемуся в природе весеннему преображению ощутил Никифор Антонович. Так бывало в детстве — беспричинная радость, потребность бурного движения, восторженная приподнятость. Странное чувство, которое можно выразить словами: я живу!
Река Караколка пенилась среди валунов и подмывала в своем весеннем рвении берега. Холодные брызги сверкали в вечерних лучах солнца.
Где-то рядом с рощей звучал оркестр, старательно выводил старинную мелодию, и плавный ритм вальса настойчиво манил к себе.
Никифор Антонович зябко потер руки. Наваждение! Впереди такие серьезные дела, а он поддался ребяческим эмоциям! Вдруг послышался шепот: «Ой, Вера, может, мы с тобой помешаем ему!»
Никифор Антонович обернулся и, приняв профессорскую солидность, спросил:
— Кто здесь?
И смутился фальшивостью вопроса: ведь знал — кто.
И еще странность — он, привыкший к анализу, к дотошному расчленению фактов и домыслов, к моментальному отделению важного от несущественного, даже не задумался над тем, что, как только вошел в рощу, ждал, когда же позовет его этот голос, голос Вероники Павловны, впервые услышанный им в захламленной камералке на перевалочной базе Каракола.
— Ой, Никифор Антонович! Это все Вера! Вот говорит и мне: идем в парк! Настаивает: идем да идем. Я говорю: зачем? А она- мне хочется. Ну и пошли. И как это она вас сразу нашла в такой темноте? Ну, я побежала, меня Иван ждет! — треснули ветки, зашуршала трава под ногами, стало тихо.
— Я боюсь!… — позвал дрогнувший голос. Никифор Антонович профессорским голосом, разрушающим тягостное оцепенение мрака, спросил:
— Это вы, Вероника Павловна?
— Я! Мне почему-то очень страшно! Преображенский осторожно взял ее за локоть и сказал:
— Ну, идемте танцевать!
Танцевальная площадка освещалась аккумуляторным прожектором. Звучал вальс «Лунный свет», знакомый ему по вечерам в школе. Откуда у местного оркестра это пристрастие к старинным вальсам? И откуда в душе его это чудное детское ощущение полета, приподнятости, ощущение внезапного волнующего слияния с окружающим миром?
— Мне хочется танцевать,- тихо сказала Вероника. Ее рука мягко легла ему на плечо, и он послушно подчинился властному ритму старинного вальса.
— Когда мы поедем на раскопки в Каинды?- спросила она, как будто продолжая разговор.
— Мы? — удивленно спросил он в свою очередь. — А разве вы с нами?
— Конечно! Я не могу больше оставаться здесь. Павел Игнатьевич велел мне разобрать образцы. Но ведь это можно сделать и в Москве. Правда, Никифор Антонович?
Больше он не танцевал, смотрел на Веронику: ее наперебой приглашали, и она ускользала в вихревом движении.
В камералку пошли, когда кончились танцы и звездная россыпь стала по-ночному четкой. Никифор Антонович отстал, чтобы поразмыслить наедине. Но Вероника, доказывая что-то своим спутникам, ежеминутно призывала его в качестве арбитра:
— Профессор, они говорят… а я считаю…
И Никифор Антонович академическим, вдруг опостылевшим ему самому, голосом подтверждал безумные постулаты Вероники о множестве обитаемых миров, доказывал, что космические посланцы оставили на Земле множество знаков, о существовании которых человечество не знает, а если догадывается, то теперь нужно что-то сверхобычное, какая-то особая заданность, чтобы осознать значимость этих примет. Вероника все сравнивала с космосом!
На прощанье хором грянули «Из-за острова на стрежень», и псы Каракола с готовностью ответили лаем.
Древними тропами
Могила Пржевальского — бронзовый орел на каменном обелиске — была на берегу, недалеко от озера.
Преображенский вспоминал, что он знает о Пржевальском.
Здесь, на берегу Иссык-Куля, у могилы Пржевальского, Никифор Антонович понял значимость этого крутого и, на первый взгляд, надменного человека. Почему в завещании Пржевальский велел похоронить себя на берегу безвестного европейскому миру озера? Не потому ли, что своим трезвым, далеко прицеленным умом он понимал: судьбы многих наций разрешаются в едином историческом русле, у русских больше общего с тюрко-язычными народами, чем с европейским Западом. Разве не он, один из первых русских, почувствовал то глубинное движение к соединению наций, которое свершилось только при Советской власти, власти рабочих и крестьян?
Зеленые невысокие волны осторожно перемывали прибрежный гематитовый* песок. Эта черная гематитовая кайма с белыми пятнышками раковин была типична для восточного побережья Иссык-Куля.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
