больше не увидимся, я хочу кое-что передать тебе…
Я достал из сумки то, что долгие годы хранил в ящике барной стойки: самодельную книжечку, сшитую из семнадцати листов, с грубоватой обложкой, которую тоже сделал сам.
— Мы ведь собирались писать ее вместе, помнишь? Но так и не встретились… — коротко вздохнул я. — Поэтому я закончил ее один.
Я бережно положил книжечку в ее ладонь, и она, будто боясь спугнуть воспоминание, приняла ее молча.
— «Коты Синдзюку»… — тихо прочитала она.
— Да. Те кошки из прошлого смотрят на тебя оттуда.
Юмэ склонила голову, прижав щеку к самодельной обложке, будто слушала биение книжных страниц. А потом подняла взгляд — в глазах ее снова блестели слезы.
— Спасибо тебе, Яма-тян…
— Я всегда надеялся, что когда-нибудь смогу вручить ее тебе, — ответил я с тихой улыбкой. — И… можно я спрошу? Перед тем как мы с тобой попрощаемся.
— Да, конечно, — кивнула она, проведя по обложке кончиком пальца так осторожно, словно боялась, что книга растает у нее в руках.
— Трехцветная кошка Эри… это ведь ты, правда?
На мгновение она замерла, а потом медленно кивнула:
— Да.
Ее пальцы коснулись глаз, стирая последние слезы, и она улыбнулась — светло и спокойно, нежно.
— Я позволил себе обмануться словами «разные глаза». Я думал, что речь только о цвете радужки, а теперь понял, почему никогда не встречал ту кошку. Потому что Эри была ты, Юмэ-тян. Теперь мне все ясно… Выходит, на том рисунке кошачьего семейства находятся ты и шестнадцать кошек…
— Верно, — ответила она тихо.
— Этот сборник в единственном экземпляре. Так что… мне придется попрощаться с ним. В последний раз… я подарю его трехцветной кошке Эри.
Я взял книжечку обратно, раскрыл и нашел стихотворение, посвященное Эри. Было уже темно, но луна сияла так высоко, что ее свет ложился на страницы, словно серебряная пыль. И я прочел стихотворение тихо — так, чтобы слышала только одна Юмэ.
Эри
Если трудно — приходи. Я жду тебя в Кабуки-тё, в пыли.
Мой левый глаз читает, что на стенах начертали,
правый же — за призраками гонится едва.
Вселенные не сплошные, в них есть прорехи,
куда отчаянье твое уйдет без следа.
Если больно — подойди. У здания управы, в тени ветвей.
Левый глаз в толпе узоры сложные читает,
правый слышит, как слова летят на свалку слов.
Ты не один со своей незаживающей раной.
Все на свете возрождается. Все — по очереди.
Если горько — приходи. Вдоль путей ржавых, в тиши.
Левый видит сиротство забытых взрослыми детей,
правый — будущее, что ребенку снится вновь.
Время не вода, что лишь утекает прочь,
оно — садовник, что растит цветы и спелые плоды.
Боль твоя — от взгляда, что склеил мир в одно.
Здесь логике сдаваться пора.
Из бесчисленных, кровавых ран
рождаются и самые прекрасные слова.
Я трехцветная кошка Эри. Чтобы пройти свой путь,
прислушайся к тому, как тихо я мурлычу.
И этот звук станет твоей песней
и сам превратится во время.
Я закончил читать и протянул Юмэ книжечку обратно. Она подняла лицо, моргнула пару раз, будто возвращаясь из сна, и снова прижала самодельный сборник к груди.
— Яма-тян…
— Да?
— Спасибо. Я… даже не знаю, что еще сказать…
— Понимаю, — усмехнулся я тихо. — Вдруг услышать такое… наверное, нелегко.
— Я… была такой кошкой для тебя?
— Наверное.
На ее лице отразилось что-то сложное: теплое, но тревожное. Потом, будто прислушиваясь к себе, она слегка повернула голову, глядя на меня правым глазом.
— Мой правый глаз, кажется, все еще переживает.
— Почему?
— Он говорит, что я больше не должна касаться стихов.
— А… левый? — осторожно уточнил я.
— Он говорит, что я снова хочу писать.
Я обнял Юмэ за плечи осторожно, будто боялся, что этот миг рассыплется от малейшего движения. Объятие длилось недолго, не дольше, чем падает звезда. Потом мы вместе поднялись.
— Юмэ-тян, когда окажешься за границей… будь осторожна с водопроводной водой.
— Хорошо.
— И… продолжай писать.
— И ты тоже, Яма-тян.
Ответа я ей не дал. Только подарил улыбку, мягкую, как свет луны, что все еще висела над Золотой улицей.
Мы подошли к ступеням святилища. Я знал, что она скоро поймает такси, уедет, исчезнет в потоке ночных огней. И все равно не хотел смотреть ей вслед.
— Юмэ-тян, давай попрощаемся здесь.
— Да, давай…
— Юмэ-тян…
Она сделала пару шагов назад, подняла руку, в которой держала книжечку.
— Прощай, Яма-тян.
— Прощай.
Она помахала мне. Движение было легким, словно взмах крыла бабочки. Улыбнулась. И повернувшись, медленно спустилась по ступеням святилища, пока ее силуэт не растворился в серебряном свете луны.
Я стоял неподвижно. Казалось, время остановилось, но на самом деле двигалось все, кроме меня. Вокруг были только лунный свет и мое одиночество. Я думал о том, что ничто не знает покоя. Все меняется, что-то уходит, что-то остается. Даже сердца людские зыбучи, как песок в ладонях. Лишь луна остается прежней: ее бледный свет освещает каждую песчинку, уносимую ветром. Наверное, в этом и заключается единственная правда. И потому уже чудо — встретить человека, с которым можно пересечься взглядом хоть раз за всю жизнь.
Я долго стоял так, словно прирос к земле, снова и снова возвращаясь к этой мысли. Телом я был в Синдзюку, но сердцем — где-то далеко, на холодной стороне луны. Вернул меня обратно кот, который вдруг перебежал дорогу прямо передо мной. Редкое зрелище для нынешнего Синдзюку. Кот был молодой, его морду словно покрывала маска.
— Привет, — вырвалось у меня. — Откуда ты взялся?
Кот остановился, обернулся. Узор на черно-белой мордочке складывался в изящную восьмерку. В круглых, как гранатовые зерна, глазах блеснули красные искры. Я медленно присел, стараясь не спугнуть животное. Кот — теперь уже Гранатик — замер, пристально глядя на меня.
— Где ты живешь? — спросил я.
Он чуть присел, коротко мяукнул. Мне почудилось, будто он ответил:
— Какой там адрес…
— А как тебя зовут?
Наверное, зря я протянул руку. Гранатик вздрогнул, отвернулся и стрелой скрылся за главным павильоном святилища.
Я поднялся, снова посмотрел на луну, такую же неподвижную, как и прежде. А потом глянул вниз, на россыпь огней Золотой улицы. Пора было идти.
Посылка из Стамбула пришла месяца через два. Когда я зашел в бар как обычный клиент, Хирото, не говоря ни слова, поставил на стойку картонную коробку:
— Для тебя, Яма-сан. Из-за границы что-то.
Прежде чем я
