глаза остекленели. Двумя пальцами я прикоснулся к его шее. Потом чуть подвинул в сторону руку и обшарил карманы. В одном нашелся вдвое сложенный листок. Пользуясь тем, что Фокса и хозяйка осматривали запоры на окне, и стараясь, чтобы вышло незаметно, я мельком проглядел бумажку и спрятал к себе.
– Он остыл, хотя и не очень. Окоченение еще не наступило.
– Не больше двух часов назад это случилось, – сказал Фокса, обернувшись ко мне.
– Да, не больше. А гораздо меньше.
Я с нарочитой медлительностью выпрямился. На столе лежали газеты, путеводитель по Корфу и две подшивки старых журналов – «Лайф» и «Пари матч». А рядом четвертушка бумаги, и на ней неуверенным, корявым почерком ребенка или старика были карандашом выведены буквы и цифры:
С. М. 218–219 = 228
Я показал ее Рахиль:
– Как, по-вашему, это его почерк?
– Не знаю.
Фокса тоже взглянул на бумажку, а потом – с тревогой – на меня. Он был растерян, и я знал, по какой причине. Почерк очень напоминал тот, которым была написана анонимка про Аякса и следы на песке, найденная после смерти Кемаля Карабина.
– Что это значит? – спросила хозяйка.
– Понятия не имею. А вы?
Рахиль растерянно качнула головой:
– И я тоже.
– Вам что-нибудь говорят эти инициалы? – допытывался я, передавая ей листок.
– Нет… Ничего.
Я взглянул на труп Клеммера, потом обвел глазами читальню, стараясь не упустить ни единой мелочи. Потом повернулся к мадам Ауслендер:
– Это вы его обнаружили?
Нет, сказала она. Жерар, перед тем как лечь спать, обходил отель. Электричество уже не горело, но при свете фонаря он заметил что-то на полу, зажег керосиновую лампу, и тут ему предстало это зрелище.
– И что же он предпринял?
– Немедленно поднялся ко мне и сообщил. Я еще не спала.
– А когда вы в последний раз видели Клеммера?
– Около одиннадцати, за час до того, как выключили генератор. Он сидел в кресле и листал какую-то книгу или журналы.
– Он часто приходил в читальню?
Она пожала плечами:
– Затрудняюсь вам ответить.
– А сегодня он был с женой?
– Нет, один. Мы пожелали друг другу доброй ночи, и я поднялась к себе.
– Где он сидел?
– Вон там.
Я оглядел кресло и прикинул расстояние до стола. Клеммер упал на середине.
– Его ударили, когда он стоял.
– И напали врасплох, – вставил Фокса.
– Мужчина он был крепкий, – согласился я. – Мог бы постоять за себя, но никаких следов борьбы нет. Судя по тому, что лоб и лицо не пострадали, все удары были нанесены сзади. Первым, судя по всему, его оглушили. А добивали, когда он уже упал. – Я показал на труп. – Череп сильнее размозжен слева у затылка, чем в верхней части.
Фокса кивнул. Его первоначальный шок сменился, кажется, живым интересом. Я заметил даже, что глаза у него горят.
– Преступник хотел быть уверен в успехе, – сказал он.
– Несомненно.
– А откуда кровь на кардигане?
Я наклонился над телом Клеммера, всматриваясь внимательней:
– Раны никакой нет. И от головы далеко. Кровь полилась, когда он уже лежал на полу, и забрызгать полу она не могла.
– Может быть, это не его кровь?
– Проверить это будет трудновато.
– В таком случае Клеммер защищался?
– Не знаю.
Я выпрямился. Минутку мы постояли молча. Потом я огляделся по сторонам.
– Талант часто зависит от того, где он может проявиться.
– Неужели вы полагаете…
– Ни малейших сомнений.
Мадам Ауслендер молча наблюдала за нами и слушала наш разговор. Я обернулся к ней:
– Что может быть общего у Клеммера с Эдит Мендер и доктором Карабином?
– Понятия не имею.
Я рискнул закрутить гайку посильней:
– А с вами?
Женщина, пережившая Освенцим, невозмутимо ответила:
– Бестактный вопрос.
Фокса оглянулся по сторонам:
– Что он читал, когда появился убийца?
Я подошел к столу. Кроме давешней записки, там не было ничего примечательного. Я принялся бесцельно перелистывать переплетенные комплекты журналов. В июньском номере «Пари матч» за 1949 год обнаружилась вырванная страница. Я машинально ощупал карман. В этот миг часы, стоявшие в холле, у дверей читальни, пробили полчаса. Я взглянул на свои часы – они показывали час сорок.
– Или мои часы спешат, – заметил я, – или эти отстают.
– Быть того не может, – ответила мадам Ауслендер. – Я сама проверяю их, перед тем как завести и идти спать. Они отстают на минуту-две в неделю.
– И прошлой ночью заводили?
– Я до отказа подняла обе гирьки – одну для маятника, другую для боя.
– Это было до того, как вы заметили, что Клеммер читает?
– Если память мне не изменяет, незадолго до.
Мы с Фокса сверили часы. Они показывали одинаковое время.
– Ну вот теперь отстают на десять минут, – сказал я.
И с этими словами вышел в холл, а хозяйка и Фокса в удивлении последовали за мной. Часы – старые «юнгханс» – были почти двух метров высотой. По белому фарфоровому циферблату шли римские цифры, а сверху была классическая надпись «Tempus fugit»[83]; круглый диск маятника из позолоченной меди, цепочки и гирьки, приводившие в действие механизм, были защищены узкой застекленной заслонкой. Я остановился перед этим сооружением и принялся его разглядывать.
– Что вы такое увидели, Бэзил? – теряя терпение, спросил Фокса.
Великолепно, подумал я. Я выжидал, я не спешил сыграть эту карту и могу признаться, что теперь наслаждался. Меня так и подмывало сказать: «Элементарно, Ватсон», придавая происходящему должное значение, и я этому искушению уступил. Что же, тщеславие художника – куда ж без него? Шерлок Холмс загадочно улыбнулся Ватсону с воображаемого экрана:
– Элементарно, Ватсон.
Я открыл стеклянную заслонку, снял гирьку с крючка, которым она присоединялась к цепочке, и взял в руку:
– Мы привыкли считать, что предметы служат только тому, для чего они предназначены. Но не всегда.
И показал им гирьку. Бронзовый позолоченный брусок цилиндрической формы, длиной сантиметров тридцать пять. Вполне годится, чтобы размозжить кому-нибудь голову. Чистили его второпях, в излишней спешке, и кое-где остались следы засохшей крови.
– Орудие преступления, – возгласил я.
Фокса посмотрел на меня по-новому, удивленно, словно вдруг перестал узнавать.
– Как же, черт побери… – начал он.
В этот самый миг и появилась фрау Клеммер. Босая, в ночной сорочке, она слетела по ступеням, как ни старался Жерар удержать ее. Пронеслась мимо нас в двери читальни и, увидев мужа, с пронзительным воплем без чувств рухнула на пол, словно сраженная пулей.
Ночь была бессонная, изматывающая. Поистине мучительная. Проходила она в расспросах, стенаниях, упреках и полном хаосе. К нам присоединились Веспер Дандас, Пьетро Малерба, Нахат Фарджалла, равно как и Спирос с Эвангелией, встревоженные суетой. Когда мы связались с полицией Корфу, нам сказали, что непогода продлится еще сутки. Сейчас никаких мер принять нельзя, так что было рекомендовано держаться кучно, быть настороже, только не сказали, кого или что предстояло сторожить.
– Бездарные, безграмотные олухи! – кипел Малерба. – Свиньи греческие!
Он прихватил на кухне большой поварской нож и держал его под рукой и на виду у всех, положив на подлокотник кресла, соседнего с креслом Нахат Фарджалла. Робко забрезживший рассвет нашел нас – в смятении, страхе, растерянности – в баре-салоне: Спирос и Эвангелия подавали кофе, заменявший нам завтрак. Мы зорко следили друг за другом. Веспер сидела на диване между Фокса и мной.
– Напоминает фильм ужасов, – вздрогнув, сказала она.
Довольно долго все молчали. Накрытое простыней тело Ганса Клеммера лежало там, где мы его нашли. Его жена спала на соседнем диване – ей вкатили изрядную дозу снотворного. Ни один из ее туповатых ответов на наши вопросы ничего не прояснил. Узнать удалось лишь, что после ужина, где-то около половины одиннадцатого, Клеммер спустился в библиотеку немного почитать – так он сказал, по крайней мере, – а в номер не вернулся. Что касается постояльцев отеля, живых и мертвых, то никого из них ни она, ни ее супруг до приезда на Утакос не знали и никогда прежде не видели.
Как пишут в романах, ко мне обратились взоры всех присутствующих и прежде всего Фокса, который после моего фокуса с гирькой смотрел на меня как-то по-особенному, со странной смесью опаски и изумления.
– Выкладывайте, Шерлок, – наконец выговорил он.
Что же, с формальной точки зрения я оказался в состоянии если не установить причины последнего убийства, то по крайней мере восстановить
